По щучьему велению! Без моего хотения - 2

Глава 7.2 - 8.1

Волколак поднялся – рывком, забыв об обожжённом боку, который тут же отозвался злым, разъедающим плоть огнём.

Неважно.

Потом.

Всё потом.

Долг превыше всего.

Он почувствовал это раньше, чем осознал – почувствовал так, как способен чувствовать только зверь, живущий на границе миров.

Где-то там, в полусотне шагов к северу, ткань мироздания истончилась, разошлась гнилыми швами, выпуская наружу то, чему здесь не место.

Рык родился где-то в глубине груди – низкий, утробный, грозный. Не угроза даже – обещание. Предупреждение заразе, что посмела переступить запретную для неё черту.

Не разбирая дороги, Мирослав рванул вперёд…

Кустарники хлестали по морде – наотмашь, безжалостно, как плети. Ветки трещали под грудью, впиваясь в обожжённую шкуру, и каждый шаг отзывался болью – в боку, в хребте, в лапах, везде. Тело было сплошной раной, и рана эта горела, пульсировала, выла на каждом вдохе. Раненая нога подламывалась, не желая держать вес, но Мирослав гнал себя вперёд – сквозь боль, сквозь взрывающийся фонтанами из-под лап снег, с которым смешивались его кровь и сукровица, сквозь собственное надрывное, хрипящее дыхание…

Туда, куда вел его смрад, туда, где среди сугробов чернела проталина, воздух над которой плыл маревом, дрожал, как над костром. Но именно, что «как», ибо тянуло от проталины не жаром, а вымораживающей душу лютой стужей.

И успел как раз вовремя.

Да, в этот раз ему повезло. Или нет?..

Едва взгляд Мирослава выхватил среди сугробов черное, сочащееся первородной тьмой пятно, оно вспучилась и пошло пузырями…

Вслед за чем из этой булькающей мерзости, подобно гною из вскрытого нарыва, полезло нечто – похожее на огромного черного слизня оно вытекало из образовавшейся в ткани мира раны толчками – мучительно и тяжело, пока наконец не освободилось целиком и с глухим, влажным, чавкающим звуком не вывалилась наружу мокрым, скользким комком.

Оценивая врага Мирослав инстинктивно припал к земле…

Покрытое аспидной чешуёй массивное тело о четырех лапах переходило в длинный, судорожно хлещущий по снегу мощный змеиный хвост.

Тварь была явно крупнее его, но не настолько, чтобы у него, прям совсем не было никаких шансов против неё.

Навья отрыжка меж тем, словно бы почувствовав, что за ней наблюдают (хотя почему словно?), резко развернулась в его сторону и, ощерившись, распахнула невероятно широкую для довольно узкой, похожей на крысиную, морды пасть, обнажив при этом частокол острых, как иглы, зубов в три ряда.

Замерла на мгновение. Из глотки её вырвался воинственный рык. А затем…

Столь же резко развернулась на сто восемьдесят градусов и со всех лап рванула прочь…

Глава 8

Сказать, что Мирослав был удивлен, значит ничего не сказать.

Он ожидал атаки. Он уже сгруппировался, приготовившись встретить удар клыков, ощутить смрадное дыхание, сплестись в смертельном клубке…

А вместо этого увидел хвост убегающего врага.

Не веря своим глазам, он несколько раз моргнул. Наверное просто примерещилось… Не наверное, а точно! Бедный его разум просто не выдержал боли, вот и поплыл… и теперь выдает желаемое за действительное!

Чтобы тварь из Нави и бросилась бежать?!

От живой, тёплой, пульсирующей крови?! Да они же звереют от одного её запаха! Слепнут, глохнут, теряют остатки разума – если он вообще у них есть. Даже, если жертва не ранена, а он, в прямом смысле слова, истекает кровью. Не просто кровью. Кровью Радогостовичей!

Конечно же, он бредит!

Другого объяснения просто нет.

Кровь живых существ для навий – это не просто потребность или нужда, это зов, которому невозможно противиться. Биологический императив. Безусловный рефлекс. Первородный инстинкт, вшитый в самую их мертвую суть. Единственное, что имеет для них значение, единственное, ради чего они вообще лезут из своих смрадных глубин. Нечто, мгновенно выжигающее остатки разума и осторожности.

Почуяв кровь – тем более кровь сильную, благословенную светлыми богами – тварь должна была мгновенно забыть обо всем. Она должна была не раздумывая броситься на него, захлебываясь слюной, изнывая от жажды крови, обезумев от голода. Одурманенная, она должна была напасть на него, даже если бы его защищали сотни мечей, даже если бы он стоял объятый пламенем Перуна. Ничто. Ровным счетом ничто не смогло бы, не должно было её остановить.