По щучьему велению! Без моего хотения - 2

Глава 10.3

– Я сказал, прекрати! Хватит, Мир! – отрезал уже не усталый, мучимый чувством вины старец, а могущественный волхв, и в голосе его зазвенел металл.

Посох с ещё большим грохотом встретился с половицами, заставив подпрыгнуть и задребезжать разбросанные по ним осколки.

– Не о том думаешь, внук!

Он резко развернулся, полы его одеяний взметнулись, и на миг показалось, что это не старик стоит посреди комнаты, а грозовая туча, готовая разразиться громом и молниями.

– Колдун жив, – каждое слово падало тяжело, словно камень в колодец. – Жив! И ему удалось сберечь одного из духов-подсадок.

Волхв шагнул к внуку, и звёзды в его глазах полыхнули холодным, свирепым огнём.

– И один раз мы его уже недооценили!

Узловатые пальцы впились внуку в плечо – отнюдь не стариковской хваткой.

– Вот о чем нужно думать, Мир. О том, что теперь он ещё более могущественен, – с каждым словом голос его звучал всё глуше, и от того, всё более зловеще, – а значит, и ещё более неуловим, чем был прежде.

Старец разжал пальцы и отступил на шаг. Плечи его поникли, лицо осунулось – словно эти несколько мгновений ярости вытянули из него остатки сил.

– Но, что ещё поганее. Мы понятия не имеем, кто он. Мы не знаем ни его лица, ни его имени, ни, тем более, какого он рода. Мы не знаем о нём ни-че-го! Вот о чем нужно думать, – снова повторил он. – О том, что мы даже приблизительно не можем предположить, в чью душу он подсадит своего единственного уцелевшего куда. Вот о чем нужно думать, – в очередной раз повторил он.

Он замолчал. И в горнице на несколько секунд повисла тишина – густая, вязкая, давящая на плечи.

Решив, что дед закончил, Мирослав открыл было рот, чтобы напомнить старику, что это только благодаря ему они имеют дело только с одним духом-подсадкой. Он даже зажмурился от ужаса при мысли о том, что было бы, если бы они не помешали колдуну…

Он, точнее, его хозяева, обрели бы несколько сотен послушных их воле марионеток.

Несколько сотен. Несколько сотен послушных их воле бояр, воевод, княжьих тиунов, старейшин родов. Людей, чьё слово – закон для тысяч. Чей кивок решает судьбы городов и весей.

Мирослав представил, как куды, точно черви в яблоке, расползаются по телу Полянской империи. Как один за другим гаснут глаза тех, кто ещё вчера был верен престолу, и загораются вновь – но уже чужим, холодным огнём. Как смолкают голоса несогласных – не от страха, нет. От того, что некому больше возражать. Все свои. Все – их, проклятых, давно забытых богов.

Сначала они подчинят себе Макошьград – не огнем и кровью, а тихо и незаметно, как гаснет солнечный свет на закате.

Великий город, мать городов славянских, проснётся однажды утром уже не собой. Купцы на торжище будут торговать, как торговали вчера. Девки будут носить воду из Днепра. Петухи будут голосить на заре. И сразу никто и не заметит, что жизнь стала другой.

Затем придёт черёд древлян. Верных союзников, братьев по крови, тех, с кем поляне столетиями стояли плечом к плечу против общих врагов. Но много ли нужно, чтобы превратить брата в раба? Несколько кудов в сердца старейшин – и вот уже не союз равных, а рабская покорность. Тихая, мёртвая, страшная. И снова никто не поймет, что уже не принадлежит себе.

Радимичи. Вятичи. Северяне. Дреговичи. Один за другим, племя за племенем, род за родом – как бусины, нанизанные на нить чужой воли.

Ильменские словене склонят головы, сами не ведая почему. Новгород – гордый, буйный, вечно оспаривающий первенство всех и вся – притихнет. Вече замолчит. Не о чем больше спорить, когда все согласны. Когда все – одно.

А после придет черед хазар, булгар, ромеев в Царьграде, стены, которого не пробить ни мечом, ни тараном. Вот только кудам не нужны ни мечи, ни тараны. Им нужна лишь кровь. Капля крови, шепоток на забытом языке – и вот уже каган, бек, сам базилевс в пурпуре – всего лишь руки. Пальцы. Тени того, кто дёргает за нити.

И что самое поганое – начавшись, не будет сему ни конца, ни краю.

Куд – не живой, он – дух, и посему – носитель умирает, а он нет…

Изгнал колдовским шепотком из мертвой груди, чуть подпитал проклятой кровью – и он снова готов. Князь сгинул в походе? Не беда. Его воевода примет и власть, и незримого гостя. Боярин умер от старости? Сын унаследует и терем, и тварь из груди отца.

Вечное царствование. Нерушимое. Бессмертное.

Тех, чьи имена давно стёрлись из памяти людской, чьи капища сровняли с землёй ещё деды дедов нынешних стариков. Забытые боги. Проклятые. Голодные. Веками ждавшие своего часа.

И не было бы силы, способной их остановить. Ни Перун с его молниями, ни Велес со своей мудростью, ни все боги Прави и Нави, вместе взятые. Потому что эти – древнее. Потому что эти – из времён, когда не было ещё ни Прави, ни Нави. Когда был только голод. Только тьма. Только они.

Скверна пустила бы корни в каждое княжество, в каждый город, в каждый род от Варяжского моря до степей угорских. И выкорчевать её уже не смог бы никто и никогда.

Мирослав открыл глаза и понял, что руки его дрожат.

Они были на волосок… И, если бы не дед…

– Что?.. – переспросил он, не расслышав последних слов.

– Я сказал: «Надеюсь, что единственного!», – вопросительно-многозначительно посмотрел на него дед.

Мирослав нахмурился, силясь вспомнить – потёр переносицу, закрыл глаза и перед внутренним взором снова мелькнула чёрная туша, судорожный замах головы, короткая дуга в морозном воздухе...

– Он выплюнул что-то одно, – медленно, но уверенно проговорил он, не открывая глаз. – Я видел одну дугу, один тёмный комок, упавший в заросли. Возможно, они просто очень кучно летели, но я точно помню лишь одну точку.

Старец кивнул. Не выдохнул с облегчением – просто кивнул, давая понять, что услышал и принял к сведению. Потом снова тяжело вздохнул и замолчал, глядя куда-то в одному ему известную даль. Взгляд его потяжелел, затуманился. Что за ним скрывалось – душевные терзания совести или острая работа ума – точно нельзя было сказать.