По следам далеких звезд

Глава первая

Свет в Сиэтле не светит. Он просто перестает прятаться. Он просачивается сквозь серое, влажное одеяло туч, как вода сквозь старую марлю, и ложится на тротуары бледной, безнадёжной желтизной. Этан Моррис думал об этом каждое утро, глядя в окно своей квартиры-студии на Пайонир-сквер. Это был свет, который не отбрасывает теней. Свет-призрак. Свет, который ничего не обещает и ничего не требует взамен. И именно за это Этан его и любил.

Он стоял у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, чувствуя, как вибрация от проезжающего внизу грузовика эхом отдаётся в костях. Чай в его кружке — чёрный, с бергамотом, «Эрл Грей» — остыл до той стадии, когда он уже не был ни горячим, ни холодным, а просто комнатной водичкой с привкусом разочарования. Этан сделал глоток и поморщился. Отличное начало дня. День, похожий на вчерашний. День, который будет близнецом завтрашнего. И в этой предсказуемости был свой, особый, тягучий покой.

Он отвернулся от окна. На столе, заваленном книгами в мягких обложках, распечатками и парой грязных тарелок, ждал монитор. Огромный, двадцати семидюймовый, с выключенной подсветкой, он был похож на заброшенный кинотеатр. В нём жили миры, которые Этан создавал, и миры, которые он убивал. Сегодня предстояло убийство. Очередное. Заказ от рекламного агентства — тридцать секунд экранного времени, которые должны убедить человека, что новое сливочное масло с добавлением оливкового сделает его жизнь осмысленной. Этан сел в кресло, скрипнувшее так, словно у него болела спина, и положил пальцы на мышь. Курсор на экране замер в ожидании, пульсируя маленькой черной стрелкой в центре бесконечной цифровой пустоты.

Он называл свою работу «цифровым таксидермистом». Брал идеи, по сути своей живые и трепетные, и превращал их в неподвижные, глянцевые чучела, которые должны были вечно улыбаться с билбордов и экранов смартфонов. Его последний проект — реклама местной сети стоматологий — вызывал у него особую гордость своей гробовой, безупречной стерильностью. Идеально выбеленные зубы на идеально глупом лице. Этан потратил три дня, подбирая правильный оттенок белизны. Не естественный, не искусственный — сверхъестественный. Зубы, которыми можно перекусывать стальные тросы и перемалывать чужое счастье. Заказчик был в восторге.

Зазвонил телефон. Мелодия — стандартная, из тех, что вгрызаются в мозг и откладывают там свои личинки. Этан, не глядя, смахнул зелёную трубку.

— Моррис, — голос его был скрипучим, как несмазанная дверь. С утра он ещё ни с кем не говорил.

— Итан, дорогой! Ты звучишь, как человек, который только что обнаружил в своём супе дохлую муху, а официант убеждает его, что это трюфель! — Голос Бена Уинтерса ворвался в студию, как стая почтовых голубей в открытую форточку — шумно, хлопая крыльями и оставляя после себя лёгкое помутнение рассудка. Бен был его агентом. Или, как он сам себя называл, «кормчим в бурном море твоего творческого безволия». — Скажи мне, что ты уже превращаешь презренный металл в золото. Скажи мне, что ты не сидишь в трусах, уставившись в стену, и размышляешь о тщете бытия. Потому что я только что разговаривал с Калвером из «Гринвэй».

Этан опустил взгляд. На нём действительно были трусы. И старая футболка с логотипом группы «The Smiths», которая пережила три переезда, две девушки и один затяжной приступ апатии. И он только что смотрел на стену. На трещину в штукатурке, которая тянулась от угла к окну и напоминала пересохшее русло Нила. Он размышлял, сколько времени потребуется воде, чтобы проточить такой путь. Миллионы лет? Или пара дождливых сиэтлских зим?

— Я в процессе, Бен, — солгал он. — Глубинный анализ целевой аудитории. Масло «Гринвэй». Значит, потребитель хочет чувствовать себя здоровым, но при этом не лишать себя маленьких радостей. Я думаю о парадоксе выбора. О гедонистической адаптации. О том, как сделать жёлтый цвет жира по-настоящему… душевным.

— Господи, Моррис, — простонал Бен. — Только не начинай. Не надо мне тут бергмановских крупных планов куска масла. Калвер — человек простой. Он хочет видеть счастливую семью за столом. Утро, солнце льётся в окно, идеальный тост, и мать семейства с таким лицом, будто она только что достигла нирваны, намазывая этот чёртов жир на хлеб. Сделай солнце. Много солнца. И улыбок. Заплати им, чтобы они улыбались так, словно им наконец-то вернули долг.

— Солнце в Сиэтле. Это будет документальное кино о чуде, — пробормотал Этан.

— Вот! — взревел Бен. — Этот твой цинизм! Облачи его в форму и продай за деньги! Ты же умеешь. Ты же гений, чёрт тебя дери. Грустный, ленивый гений, который предпочитает страдать эстетически, вместо того чтобы работать продуктивно. Всё, Итан. Завтра, в девять утра, у меня на столе раскадровка. С солнцем. С улыбками. И чтобы масло выглядело так, будто его взбивали ангелы на небесной маслобойне.

Бен отключился. В комнате снова воцарилась тишина. Только мерный стук капель по жестяному отливу за окном. Дождь усилился. Он смыл с города остатки того призрачного света, и за окном воцарился ровный, сумеречный полумрак, хотя часы показывали только половину одиннадцатого утра. Этан посмотрел на телефон. На экране высветилась заставка — фотография океана в закатном солнце. Он поставил её три года назад, после того как Лили ушла. Океан был спокоен. Океану было всё равно. Это успокаивало.

Лили. Имя, похожее на эхо от упавшего в глубокий колодец камня. Сначала звук есть, а потом — только темнота и тишина. Он не думал о ней. Нет, правда, не думал. Он думал о той пустоте, которую она оставила. О пустоте особого рода — не зияющей, не кровоточащей, а аккуратно заштопанной, замаскированной под повседневность. Пустота в форме её кружки на сушилке. Пустота на левой стороне кровати, куда он машинально бросал теперь подушку, чтобы не скатываться в яму. Пустота в графике его жизни, которую он методично заполнял работой, бессмысленными роликами на YouTube и прогулками по городу, изучая лица прохожих, как изучают трещины на тротуаре. Каждый человек — отдельный мир. Красивый, ужасный, скучный. И каждый мир был от него бесконечно далёк. Он больше не хотел входить в эти миры. Ему хватало своего.