По следам Грааля

Глава 19. Фабьен

Мышцы одеревенели. Ощущение полной неподвижности заставляло пульс биться чаще. Шея ныла: слишком долго подбородок безвольно свисал на грудь. Пришлось несколько раз махнуть головой, но белесая пелена перед глазами не желала спадать. Более того дымка сгущалась, неспешно поднимаясь к конусообразному потолку, исписанному ликами святых с белоснежными крыльями за спиной.

В голове всё ещё гудело, но я был в порядке. В полном здравии, чтобы сообразить, где оказался, и что клубы благовонного дыма исходили из золотистых сосудов — кади́л. Их было так много, что и без того специфичный запах ладана намертво въедался в ткань, волосы, в обнаженные полоски кожи. Угли, на которых разжигали смолу, трещали, заглушая другие звуки. Именно поэтому я не услышал, как кто-то твёрдо и уверенно приближается.

Кроваво-алые бусины первыми бросились в глаза. Тонкие пальцы с безукоризненной выверкой перебирали розарий. Мысли путались, образы в голове расплывались, но даже так, среди всего вороха картинок, лица Софьи и Стэнли оставались ясными. Я знал, что Стэнли справится. Уведёт Бьянку с празднества и отвлечет острый взгляд инквизиторов от Марко. Но судьба Софьи волновала. Не следовало оставлять её. Только слабая надежда на Милоша помогала мне сохранять спокойствие.

Когда фигура, облачённая в чёрную рясу, наконец вышла на свет, перестук чёток стих.

— Фимиам поистине прекрасен, — вопреки словам, в голосе говорящего не было ни намека на восхищение. — Всегда стремится вверх, в небо. Как и молитвы людей.

Я не был уверен, что причина, по которой священнослужители были так восхищены фимиамом, заключалась только в этом. Ведь слишком концентрированный дым от ладана способен вводить человека в состояние сладкой безмятежности, эйфории.

Откинувшись немного назад, я прищурил глаза, стараясь разглядеть лицо инквизитора. Однако плотная дымка надежно скрывала его черты, позволяя мне увидеть лишь блестящие туфли и крепкое телосложение.

Вероятно, это было попыткой оказать психологическое давление. Ведьма или ведьмак, оказавшись в кромешной тьме и не видя ничего, кроме рясы и кроваво-красных чёток, не могли не испытывать волнение. Страх подобного передавался нам вместе с молоком матери.

Все ночи, проведённые за тренировками самоконтроля, оказались забыты. Я полагаю, что только гордость помогала мне не опускать глаза в пол и не съеживаться под ощущением, будто инквизитор ощупывает меня своим взглядом. Хотя расстояние между нами по-прежнему было безопасным.

— Ты знаешь, где мы находимся?

Верёвки стягивали грудную клетку, затрудняя дыхание. Абстрагируясь от боли, я прочистил горло:

— В церкви, полагаю.

— Ведомо ли тебе, почему ты оказался здесь?

— Существует ли правильный ответ, святой отец?

Безмолвие инквизитора нагнетало. Играло на оголённых нервах.

— Право, я не понимаю, зачем слугам Бога понадобился такой человек, как я?

— Мгм, — скупо отреагировал он, но всё же обдумав что-то, сделал короткий шаг. — Дети Дьявола становятся всё вероломнее. Ты тому подтверждение.

Что ж, попытка «не раскрыть себя» провалилась. Ему известно, кто я. Иначе, розарий не покачивался бы так угрожающе сейчас. Следовало ли ещё немного поиграть в дурака?

От невыносимой духоты волосы настолько вспотели, что даже не пушились. Они спадали на лицо и мешали. Вдохнув и выдохнув, я спокойно спросил:

— Я не совершил ничего, что противоречило бы пакту. Так отчего же меня приволокли в Дуомо, как какого-то преступника?

— Это не тебе решать, — на пару секунд инквизитор исчез, растворился в едком тумане. Но совсем скоро его безэмоциональный голос раздался вновь. — Свяжите ему руки за спиной. Пусть они увидят друг друга. Будет эффективнее.

Внутри всё похолодело. Они схватили кого-то ещё.

Ряды скамеек тянулись бесконечной лентой, устремляясь к огромному витражному окну, в котором угадывалась восьмиконечная звезда. Считалось, что она указывала путь к небу и совершенству. Окажись я здесь гостем, а не пленником, возможно, оценил бы величие колонн, искусность мозаики и бесконечность купола. Но я смотрел лишь на широкую спину идущего. Его походка была размеренной, почти нерасторопной. Подчиненные, не обряженные в рясы, не отступали от меня ни на метр. Оставалось лишь послушно следовать за инквизиторами.

Когда до мраморного престола оставалось не больше десяти метров, тело неосознанно подалось вперёд. Заметив это, меня ударили по коленям и заставили опуститься на дьявольски холодный пол. Подавив шипение, я тут же вскинул голову.

Там, возле алтаря, двое послушников пытались отодрать разъярённую ведьму от инквизитора в облачении священника. Софья сидела на нём сверху, занося руку для ещё одного удара. Из губы мужчины текла кровь, но каждый раз, пытаясь её стереть, ему приходилось защищаться.

— Отпустите! — цедила девушка, метая взглядом молнии. Лучи солнца, проникающие через витражи, играли на её лице, придавая ему зловещее выражение. Осознав наконец, что палачей стало в разы больше, она позволила оттащить себя.

Пострадавший от кулака ведьмы поднялся. Пыхтя, он отряхнул белоснежный воротничок и подскочил к девушке.

— Этому учит ваш Бог? Оскорблять? Угрожать женщинам? — холодно бросила Софья.

Мужчина скривил губы в презрительной полуулыбке. У меня засосало под ложечкой.

— Же-е-енщинам? — наигранное удивление взбесило Софью, но она взяла себя в руки. — Бесовское отродье, да как ты смеешь упоминать Творца своим грязным языком?!

Оглушительный хлопок отразился гулким эхом, противно прокатываясь по стенам зала. Голова Софьи дёрнулась в сторону, но она не издала ни звука. На светлой коже мгновенно проступили очертания крупных пальцев.

Инквизиторы возле меня выдавили из себя что-то похожее на издевательские смешки. Потеряли бдительность, болваны. Раньше со Стэнли мы часто связывали друг другу кисти, чтобы научиться высвобождаться из пут. Благодаря этому мои руки уже давно были свободны. Я выжидал удобного момента, но удар Софьи произвёл впечатление куда более сильное, чем должен был.