По темным заводям.

Глава 27

Глава 27

– Не обкрадывала я никого! И знать не знаю, как этот перстень у меня в сундуке оказался, – рыдая огрызалась человечка на роющихся в ее покоях вредных змеючек.

Ждали царевича, который примчался сразу, как только ему донесли об обнаружении пропажи. Его глаза метали льдом, а гнев исказил приятные черты лица. Первое, что он увидел, это растрепанную жалкую девчонку, забившуюся в угол за ложем. Напротив, три вужалки без стеснения переворачивали все добро, раскидывая во все стороны дорогие безвкусные наряды, янтарные бусы, жемчужные ожерелья, коралловые гребни. Когда из нижнего слоя резного сундука на пол полетела полотняная рубаха, Зарянка взвизгнула, выскочила из укрытия, схватила одежонку и прижала к груди, как самое дорогое сокровище на свете. В этот миг в мыслях молодого правителя что-то прояснилось, промелькнуло: «Да зачем ей бесхитростной реликвия, которой она даже воспользоваться не смогла бы?» Тем не менее безобразие не прекратил, а трясущуюся от обиды и отчаяния невесту повелел свести вниз в темницу и без его воли наверх не выпускать.

Содержание пленницы оказалось не таким строгим, как у наглого стяжателя Лексея, по деяниям которого продолжалась следствие, не ограничили свободу передвижения по подземным этажам, только привыкшая к свежему воздуху и солнечному свету человечка вмиг сникла и потеряла интерес к окружающему. В навалившейся кручине, сидя на каменных ступеньках своего узилища, она то и дело мысленно обращалась к старшей сестрице: «Как там Ладушка без нее с хозяйством и бабушкой старенькой управляется?»

Покудова младшая сестра тосковала в неволе, старшая горевала по безвестно пропавшему мужу, которого не застал на заставе зять, наведавшийся на рубеж для испытания нового оборонного сооружения, метающего стрелы по дюжине зараз. Куда заслал воевода повинного Ясеня велено было родным не сказывать. Все глаза Лада выплакала, все нутро истерзала и слегла с сердечной болью на скамье дубовой посередь горницы, силы попусту растратив. Так бы и лежала горемычная век ни на чей зов не реагируя, бледная, словно мертвец, еже ли бы дитя махонькое в чреве не шевельнулось, раньше срока заявляя о своем существовании. «Что ж это я сотворяю? Ясень вернется, а нас нет. Чем он женушку свою попомнит? Тем что себя и дитя сгубила слабовольная. Холод на дворе наступил, а у меня изба не топлена, не прибрана. Не гоже так!». Медленно, на стену опершись поднялась молодая, ковыляя босыми ступнями по холодным половицам, подошла к окну, а там ветер бурую листву с деревьев срывает, по сырой земле гоняет, глиняными крынками, на заборе оставленными, бренчит. «Это сколь же я так пролежала, пробездельничала?»

В этот момент возле дома появилась сестра Ясеня, направляющаяся как раз больную проведать. Как увидела она в оконце силуэт, руками всплеснула, и вихрем скорым в избу ворвалась.

– Ожила, дурная ты наша! Это как же тебя угораздило подняться, ежели ты не емши и не пимши стоко дней провела? Давай садись, я тебя попотчую чем-нибудь, – словно птица над неоперившимся птенцом носилась гостья. – Холодная вся! Да живая ли ты, Ладушка? Или морок какой над тобой владеет?

– Жива, – хрипло пересохшими потрескавшимися губами ответила молодая, – и жить буду, коль есть ради кого.

– Вот и добро. Вот и славно.

Оклемавшись, Лада зарок дала, что будет ждать мужа своего разлюбезного в любой день, и на печи еда всегда готовая станет греться, на всякий случай, и порядок в избе наведет. А руки опускать да на судьбину свою горевать – навсегда забудет, матушку с батюшкой не подведет и нового ведуна для края их богатого, для деревень зажиточных, для людей добрых, народит и вырастит. А ежели сила ее к младенцу перейдет, так тому и бывать положено.

Народ диву стал даваться, как Лада преобразилась. Всегда здорова, весела и приветлива. Путников угостит, хворому пособит, старикам слово доброе молвит. А уж как дети с окрестных улиц ее полюбили за сказки да прибаутки по вечерам на завалинке сказываемые, так родители ихние родные завидовать стали. А каким теплом добрым дом и двор ее окружен к зиме оказался, что даже снег первый не лег как вокруг повсюду.

Так все было, до тех пор, пока в посад не привезли с конвоем врага пленного, с которым на заставе сладить не могли и несколько раз при побеге отлавливали. Его как раз вели в холодную мимо дома Ясеня, когда Лада с детьми соседскими возилась у забора. Взгляд, небрежно брошенный в сторону молодой женщины, внезапно замер, стал пристальным и пронзительным, словно какое-то узнавание пробежало по темной душе батыра и остановилось. Айас замер на месте и только удар в спину от конвоировавшего его стражника заставил двигаться дальше.

С той самой мимолетной и злополучной встречи Ясенева жена не могла найти покоя. Какая-то сила, тянула ее к воспоминаниям о темных глазах батыра, какая-то тайна, укрытая от всех, промелькнула и оставила след в обездоленном сердце. Нестерпимое желание, вновь увидеть пленного, оказалось сильнее доводов рассудка. Даже затерявшийся в краях дальних муж, казался уж не так важен и долгожданен, как прежде.

Однажды, собравшись с духом, молодая женщина решила снести пленному врагу, рубаху прежде в ожидании с любовью вышитую для Ясеня. Добротная рубаха вышла, ворот на тесемочке малиновой, по краям петушки с курочками, да листочки ранника, а в центре на груди Звезда Всемирья. Помнила она, какая драная одежонка на батыре черноглазом клочьями висела. А в холод такой, разве сохранишь тепло в дырах?

Уговорив и задобрив стражей, супруга Ясеня, с выпрыгивающим из груди сердцем вошла в темное и сырое помещение. В дальнем углу различались очертания широкоплечей фигуры батыра.