По темным заводям.

Глава 30

Глава 30

Айас, остерегаясь собственной тени и испытывая стойкое отвращение к себе, словно дряхлый сайгак, пробирался по хмурому заснеженному лесу, оставляя черные глубокие отметины своих следов. За ним ковыляя и стеная на свою бабью дурь увязалась Лада. Чувство вины перед этой наивной и горячей молодой женщиной не позволяло ему оставить ее вот так просто меж жалкими посеревшими стволами облетевших берез. Долго тащить ее он за собой не намерен, при первой возможности спровадит в какой-нибудь деревушке переждать до родов. Рубаха ее родного мужа сжимала плечи, ворот душил, напоминая о предательском злодеянии. Зачем ему чужая жена? Трофей? Ясень к нему по-человечески отнесся, пока не накатило на него неведанное и не заставило меч поднять. Мог ли он почувствовать, предвидеть грядущее? Вряд ли.

Женщина со стоном в очередной раз поскользнувшись завалилась в прикрытую снегом грязь и разрыдалась.

– Сказал же след в след чтобы шла, – отчитал батыр спутницу. – Вставай, не вались словно корова.

– Когда бежать помочь просил с коровой не сравнивал, – еще истошнее завопила Лада, зажимая грязным кулаком рот, но рыдания с новой силой рвались наружу, разрывая горло.

– Не думал, что за мной уцепишься.

– А куда ж я после содеянного?

– Куда и все такие как ты – головой в омут, – брезгливо бросил батыр. – Дите только невинное жаль сгубить.

– Зачем же обнимал, коли я тварь для тебя такая?

– Сама пришла, чего не обнять было.

Лада свою вину сознавала бесспорно. Только вот милый прежде муж Ясень казался каким-то далеким и невзаправдешным, а этот грубый воин манил, словно спелая малина в голодный день. Не было у нее сил противиться своему влечению, и не столько ласки его неумелые надобны, сколь просто быть рядом, слышать говор чудный, и видеть пронзительную черноту глаз. Она и прежде до парней бойка была, а тут словно приковали ее чары любовные к врагу-супостату, нутро за им тянется и ноги сами в след бегут. Далече ли она за ним протопчет землю? Насколько мочи хватит или пока не прогонит с глаз долой. На памяти всплыл добротный дом Ясеня. Уютно, тепло там жилось. Ради чего все оставила? Нету ответа.

Вышли на широкую дорогу. Погони покамест не ждать. В столь ранний час стражи не очнуться от зелья сонного и тревогу не поднимут. Лада, привычная к узким тропинкам, да дорожкам, где две телеги с трудом разъедутся, дивилась этому пути, проделанному для торговых караванов, по которым купцы со всего света товары на торг свозили. Это ж надо столь деревьев порубить было! Широкая спина маячила впереди, время от времени останавливаясь, поджидая ее неуклюжую. Вдруг Айас замер, насторожился и в два прыжка очутился возле нее.

– Веди себя, как сговорились. Скажешь: идем к родне.

– Да кто тебя спросит. Всяк о своем пути горюет.

Так и случилось, как молодая женщина предвидела. Телега, спокойно поскрипывая и временами проваливаясь в дорожную распутицу, медленно проползла мимо. Поначалу Лада боялась поднять глаза на путников, но как только топот и скрип чуть отдалились, взглянула на отъезжающих и словно душу опалило огнем: она узнала Ветринку, уловила неподвижный отсутствующий взгляд, устремленный в сторону дома, сгорбленную от безысходности спину. Конем заправлял, судя по затылку, Гридя. Это надо ж в таком неурочном месте свидеться. Едут в сторону заставы, очевидно на подмогу. Видимо счастливой жизни в семье мужа разлучница не снискала. А ведь когда-то они были подругами, по малолетству вместе за ягодами ходили, куколок из цветов вязали, да украдкой за купающимися в речке парнями с девками подглядывали. Развела жизнь в разные стороны – слова молвить нельзя при встрече.

Ветринка задней мыслью спохватилась: а не Лада ли на дороге осталась. Нет, показалось верно. Чужой молодец с той, не Ясень. И чего это ей соперница, побежденная, привиделась? Может стряслось чего? Давно Ветринка вестей из посада не получала. Тосковала она сильно по жизни девичьей в родительской заботе и любви. Выйдет бывало из деревеньки мужниной, сядет на пенек и всю грусть-тоску свою песней громкой выльет. Все пела, пока душу не освободит, и только потом домой приплеталась, чтобы упреки несправедливые да побои напрасные вновь терпеть. А куда деваться? Нет такого права от мужа жестокого да вздорного домой воротиться. А как холода пришли, так и выйти некуда стало. Все со двора не сходила пока Гридя, наконец, не засобирался на заставу, а тут даже сама его сопроводить с провиантом напросилась, лишь бы с родней его наедине не оставаться. Сестрица его злющая даже плюнула в след от горечи, ей же самой теперь по хозяйству управляться придется. Затянула женщина песню печальную.

– Завыла опять. Всех волков в округе распужать решила, – огрызнулся муж, погоняя коня.

Следующими на дороге повстречались телеги груженые скарбом бежавших от места грозящей битвы людишек. Бабы с дитями да старики в основном. Никто не останавливается, ничего не говорит, печаль да боль у каждого своя. Это ж надо дома свои покинуть, ворогу на разграбление оставить. Задарма никому ничего не далось, все своим трудом наживалось, а теперь вот только самое необходимое взять пришлось и бежать куда глаза глядят на чужую сторону. Как примут их?

Лада осмелилась у старушки, с посохом медленно бредущей за возом с лошадкой чахлой, спросить: далече ли до заставы.

– Одного дня пути хватит. А ты куда брюхатая собралась? Мужику своему в тягость только будешь. Воротись пока не поздно. Нечего бабам рядом с воинами делась, – поучала подслеповатая бабка, косясь на молчаливого здоровяка.