По тонкому лезвию мести

Глава 17.2 "Яблоки. Мой сын"

      «— Саске, не надо! Пожалуйста! — Остервенелый крик разносился по округе пронзительным эхом, но цепкие руки Учихи были неумолимы: безжалостно рванув сетчатую майку Сакуры на себя, он оголил её грудь и, хищно улыбнувшись, прошипел:
      — Ты сама за мной побежала, дурная, никто тебя не заставлял.
      И правда, побежала. Побежала, как только увидела, что Саске ранен, что его, чёрт возьми, не стоящая и ломаного гроша жизнь находилась в опасности.
      Как наивно и глупо…
      — Остановись! Саске, остановись, прошу!
      Собрав остатки чакры в кулак, куноичи с отчаянием ударила бывшего сокомандника в скулу и с трудом, но всё-таки смогла оттолкнуть его на пару метров; после без промедления кинулась в сторону деревни, спотыкаясь и почти падая, дрожа всем телом и глотая горько-солёные слёзы.
      Однако последний из клана Учиха дал фору лишь в несколько секунд, а затем нагнал. Нагнал и тут же отмерил своей внезапной жертве звонкую пощёчину, в следующую же секунду брезгливо откидывая её наземь. Оглушённая ударом Сакура рухнула тряпичной куклой, не в силах больше сопротивляться, а через миг почувствовала, как её полуобнажённую грудь вдавили в пожухлую траву, которая неприятно колола кожу сухими стеблями.
      — Ничего страшного, Сакура, до свадьбы заживёт, — зловеще рычал тот, обжигая её ухо горячим дыханием и нетерпеливо стягивая с себя штаны.
      — Не надо, пожалуйста… Не надо! Саске!
      Тело девушки содрогалось в спазмах животного страха, а по испачканным в земле и крови щекам с новой силой хлынули слёзы, но и к ним наследник шарингана остался глух и равнодушен.
      — Брось, ты ведь когда-то говорила, что любишь меня, разве нет? За это время многое изменилось? Я стал тебе противен? Или же ты наконец спуталась с Узумаки? — Он болезненно сжал розовые волосы у неё на затылке и потянул на себя.
      — Пожалуйста… Не надо, — молила Харуно, всё ещё надеясь, что Саске одумается. Перестанет, не пойдёт до конца. Сопротивляться не было ни сил, ни чакры, и оставалось лишь верить. Верить всем сердцем. До последнего. Верить даже тогда, когда мужское колено грубо вклинилось между её ног, а сильные пальцы, не знающие пощады, с треском разорвали материю юбки.
      — Не надо! — В зелёных глазах отразился неподдельный ужас, но на лице нукенина играла лишь злая похотливая ухмылка…»

      Сакура подскочила настолько резко, что голова, ещё мгновение назад покоившаяся на подушке, неприятно пошла кругом. Не сразу осознав, что находилась в безопасности, у себя же дома, в спальне, она слепо огляделась и неосознанно прищурилась, пытаясь разглядеть тёмные силуэты родной обстановки. Сонный взгляд ошалело мазнул по дорогой мебели и тщательно выбеленным стенам, и разум наконец-таки смог понять: всё хорошо, это было не более чем очередное кошмарное сновидение, всего лишь устрашающие картинки когда-то пережитого прошлого. За двадцать с лишним лет она вполне смогла привыкнуть к подобным сюрпризам своего подсознания.
      — Чёртовы сны, — устало прошептала Харуно, негодующе мотнув головой и насильно стараясь успокоиться.
      Дотронувшись дрожащей ладонью до лба, она стёрла с него крупные бисерины холодного пота и сделала пару глубоких вдохов, чтобы окончательно привести себя в норму.
      — Когда же вы уже сгинете? — спустя пару секунд добавила Сакура, поднимаясь с постели и босым шагом следуя к журнальному столику, где одиноко лежала полупустая пачка сигарет.
      Отточенным до автоматизма движением прикурив сигарету, она тут же сделала глубокую затяжку и моментально ощутила заветное облегчение. Облегчение, такое всегда долгожданное и такое, чёрт возьми, мимолётное. Затем, втянув в себя ещё одну порцию столь ценного никотина, Харуно подошла к окну и с удивлением подметила, что на Лист уже вовсю опускались сумерки.
      Дневной сон — что может быть слаще?
      Особенно, когда ты находишься в долгожданном отпуске и тебя не тревожат по всяким неотложным и жизненно важным делам.
      Когда отдых уже давно являлся непозволительной роскошью, хотелось испить эти минуты полного покоя и умиротворения до дна, однако разум, казалось, был совершенно иного мнения на сей счет, бесцеремонно напоминая ей о том, о чём неимоверно хотелось позабыть.
      Хотя, стоило отметить, подобные сны стали тревожить её гораздо реже. Да и паника, неизменно сдавливающая горло прежде, больше не одерживала победу над её самоконтролем. Оставалась лишь горечью на кончике языка, неприятным осадком в душе, не более.
      И как бы то ни было, это обстоятельство не могло не радовать. Ведь это означало, что за двадцать два года ей всё же удалось: принять, смириться, абстрагироваться. Притупить свои чувства и наконец затянуть моральные травмы, которые мешали ей двигаться дальше. Конечно же, существовала огромная вероятность, что она банально скатилась до уровня бесчувственной стервы — что тоже, в общем-то, её целиком и полностью устраивало, — но разбираться в причинах и следствиях данных изменений в её голове Сакура желанием не горела. Уж многим лучше, чем задыхаться от панических атак и находиться на волосок от гибели, не так ли?
      И лёгкое сожаление в ней вызывал лишь тот факт, что под гнётом душевного потрясения её тело окончательно утратило способность накапливать чакру, моментально расходуясь на поддержание шаткой и нестабильной психики. А оттого Харуно Сакура навсегда утратила возможность использовать мощнейшие регенерационные техники. На беду себе и на радость завистникам, коих всегда было немало, её лоб больше не украшала ромбовидная печать бьякуго — пожалуй, самое значимое упущение в профессиональном плане и такая несравнимо мелкая утрата среди тех потерь, через которые ей пришлось пройти.

      — Сакура, я знаю, что ты здесь. Шпион из тебя до боли неудавшийся. — Хатаке остановился и перевёл сердитый взгляд аккурат в то место, где притаилась куноичи. — Мы ведь уже обо всём договорились, разве нет?
      Спустя долю секунды из тени лесной гущи вышла Сакура, хмуро глядя на бывшего учителя печальным, но при этом невыносимо колким взором. Её глаза, некогда излучавшие столько наивной девичьей радости и беззаботности, теперь же прожигали насквозь. Жгли немилосердно, испепеляя чувства и скручивая душу. На миг Какаши даже растерял всю свою непреклонность и нервно сглотнул, отступая на шаг, но затем, собравшись, всё же сумел вернуть себе самообладание и выдержку.
      Нельзя сейчас было давать слабину. Не время. В противном случае Кейтаро априори подвергался смертельной опасности.
      — Я помню наш уговор, Какаши-сенсей, — хрипло ответила она и, осторожно приблизившись к наставнику, оставила между ними расстояние не более метра.
      Её отросшие розовые пряди беспощадно терзал ветер, но, казалось, она этого совершенно не замечала, целиком и полностью растворяясь в своём безграничном стремлении сломить проклятую непоколебимость сенсея. Сломить и отправиться к Кейтаро вместе с ним.
      — Но к чёрту все уговоры, я хочу увидеть его!
      — Нет. — Упрямство бывшей ученицы начинало раздражать.
      — Я его мать, я имею на это право, — понизив тон почти до гневного шипения, возразила Харуно, будто против таких аргументов у него не нашлось бы, что ответить.
      Но нашлось.
      — Имеешь, — тут же отозвался Хатаке, тяжело вздохнув и устало помассировав переносицу мозолистыми пальцами. — И я не забываю об этом ни на миг, поверь. Ещё ты имеешь право растить своего сына, любить его, холить и лелеять. Ты имеешь на это право, Сакура, и я не спорю. Но наряду со своими материнскими правами у тебя ещё имеется и материнская ответственность. И тут всё намного сложнее, — его голос стал тише, а взгляд острее.
      Харуно невольно поёжилась. Отчего-то теперь ей стало казаться, что настоять на своём станет куда труднее.
      — Вы считаете, что я безответственна по отношению к Кейтаро? — Вызов был принят, и она очень надеялась, что сможет одержать победу. — Вы же прекрасно понимаете, что это не так, что это не по моей вине. Меня попросту обманули. Коноха не отпускает меня, ей нужны медики. Я погрязла в неимоверных количествах тайных обязательств, которые я подписала, будучи в глубокой депрессии, и не будь всего этого — я бы жила с ним. Я бы давно уже ушла, но…
      — Но это всё есть, — сказал как отрезал, лишая куноичи последнего запала. — Я искренне сочувствую тебе, и будь Хокаге я — отпустил бы, но я не Хокаге, Сакура, и я стараюсь помочь, как могу, но с каждым разом это становится тяжелее.
      Харуно Сакура была неким символом коноховской медицины. Неким своеобразным престижем наряду с Цунаде. Отчасти именно поэтому Пятая так упорно и не хотела её отпускать.
      Неправильно по отношению к Сакуре? Безусловно.
      Необходимо для Листа? Вне всяких сомнений.
      И Хатаке это понимал, всеми силами пытаясь достучаться, донести истину до этой потерявшейся молодой женщины, так жестоко лишившейся своего ребёнка. Но она из раза в раз так упрямо не желала слышать, возводя его и Коноху в целом в ранг злодеев.
      — Предать деревню и стать преследуемым по закону нукенином не выход, особенно в вашем с Кейтаро положении. В конечном итоге вас найдут, и всё закончится весьма плачевно для обоих…
      — Я понимаю это. Я не пытаюсь сбежать. Я пытаюсь хотя бы частично быть в жизни сына! — перебила его Сакура, не желая слушать сенсея дальше. Всё, что он говорил, казалось таким до боли мелочным и неважным.
      — Я не считаю тебя безответственной, но твоя ответственность в этой ситуации куда больше, чем ты можешь себе представить. А ты поступаешь эгоистично, стремясь повидаться с Кейтаро. Он ничего не знает о тебе, для него это станет потрясением! — слегка повысив голос, проговорил Какаши, преодолевая расстояние между ними и обхватывая плечи куноичи ладонями.
      — Вот поэтому я и хочу пойти с вами! Чтобы он наконец узнал обо мне! — мотнула головой Харуно в знак несогласия. Она всё ещё силилась выдержать сердитый взгляд наставника, но с каждым мгновением это давалось сложнее.
      — Сакура…
      — Ну вам же человеческое не чуждо, Какаши-сенсей! — не выдержав напряжения, воскликнула Сакура. — Вы должны меня понять! Я…
      Вся отвага в одночасье куда-то улетучилась, будто и не было её никогда.
      — Я люблю своего сына. — Плечи понуро опустились, а взгляд, секунду назад такой едкий, обжигающий, почти ненавидящий, предательски заблестел от непрошеных слёз.
      И вновь всеобъемлющее чувство вины накрыло с головой, как это случалось и прежде после разговоров с ней. Подкативший к горлу ком отозвался болью в глотке, а руки слегка дрогнули, выдавая душевное смятение своего обладателя. Он и сам понимал, насколько эта ситуация была двоякой, ошибочной, ненормальной, но, увы, он не мог решить её в пользу ученицы. Хотел, но не мог.
      Копирующий невольно сжал плечи Сакуры немного сильней, в стремлении поддержать или же в надежде каким-то образом оправдаться перед ней, но затем только и смог, что, отпустив, отойти на шаг. Твёрдо он был уверен лишь в одном: подвергать опасности последнего из клана Учиха не вправе был никто. Ни он, ни стоящая перед ним женщина.
      Почти с полминуты длилась гнетущая тишина: Какаши подбирал слова, а Харуно с замиранием сердца надеялась, что уговоры возымели силу, — но потом сенсей заговорил:
      — Он невероятно импульсивен и эмоционален, Сакура. Он ещё ребёнок, и винить его за подобные качества нет никакого смысла. Меня он слушается только потому, что я с ним строг и непреклонен, но будет ли он слушаться тебя? — Хатаке вопросительно посмотрел на куноичи. — Будет ли он слушаться свою, безусловно нежную, ласковую и любящую, мать? Не пойдёт ли он за тобой в Коноху, если ты его попросишь не выслеживать тебя? Не будет ли он страдать от одиночества из-за каждого вашего вынужденного расставания?
      Сакура непроизвольно вздрогнула. Каждый вопрос как кунай вонзался в сознание настолько, что невыносимо разболелась голова.
      Хатаке же, заметив явственную перемену в выражении лица ученицы — сначала непонимание, отрицание, неверие, а затем страх и ужас, — предельно ясно осознал: осталось совсем немного. Либо она наконец поймёт и примет безысходность ситуации, либо он доломает её.
      — Придёт время, он повзрослеет, станет более разумным и менее импульсивным, и тогда я ему обязательно всё расскажу, — мягко продолжил он, стремясь хоть как-то сгладить итог неприятного разговора. — О тебе, о клане Учиха, о том, как ты стремилась быть рядом с ним. И у вас ещё будет шанс насладиться обществом друг друга, не отнимай этот шанс ни у себя, ни у сына.
      Сакура молчала, сжав губы в тонкую, подрагивающую линию. И хотелось бы возразить, не согласиться с учителем, да нечем уже было сопротивляться: ни на один из заданных наставником вопросов она не могла ответить отрицательно.
      — Но ведь это, — хрипло отозвалась Харуно, — несправедливо.
      Её сознание ещё кричало, умоляло, разрывалось на куски от той боли и разочарования, что бурлили неистовым водоворотом где-то внутри, но внешне куноичи лишь понуро опустила голову, нервно заправив прядь волос за ухо, и наконец перестала мучить сенсея своим печальным, прожигающим насквозь взглядом.
      Несправедливо, чёрт возьми!
      — Я это знаю, — вторил ей Хатаке так же хрипло, но, увы, его согласие с ученицей не имело сейчас никакой силы. — Я очень надеюсь, что с сегодняшнего дня ты прекратишь выслеживать мои передвижения, иначе мне придётся пойти на крайние меры, чего очень не хотелось бы.
      Не угроза, но где-то слишком близко к ней, от чего Сакура вновь вонзила пронзительный взор в стоящего напротив шиноби. Это было так несвойственно её доброму сердцем наставнику, что невольно становилось не по себе ещё больше.
      Скорее всего, учитель был прав, абсолютно, стопроцентно, непоколебимо, но ей так не хотелось в этом сознаваться даже самой себе, что она ещё некоторое время безмолвно, но упрямо мотала головой.
      Несправедливо…
      За пару мгновений Сакура пережила всю палитру негативных чувств и эмоций, что только возможно было представить: ненависть, страх, горечь, разочарование, но в конце концов это всё скатилось до уровня банального смирения. Ненавистного, грёбаного смирения.
      Что может быть хуже материнского сердца, готового смириться?
      — Тогда хотя бы ответьте мне, Какаши-сенсей, — очень тихо, почти неуловимо, — с ним всё хорошо?
      Она отвела взгляд в сторону, ещё силясь справиться с подступившими к глазам слезами.
      — С ним всё хорошо, Сакура, просто надо научиться ждать.

      Ждать она научилась, а смысл?
      Ах, если бы она только знала тогда…
      Харуно прикрыла глаза и тяжело вздохнула, не в силах более совладать с вновь нахлынувшим на неё чувством вины.
      Она должна была знать. Должна!
      Интуицией или же материнским сердцем, но она должна была почувствовать, что все обещания Какаши-сенсея были лишь пустыми, никому не нужными словами, иллюзиями, прогнившей верой в лучший исход. Она не должна была прекращать попыток увидеться с сыном, не должна была принимать разлуку с Кейтаро как данность, ниспосланную свыше.
      Потому что теперь всё одномоментно рассыпалось прахом. И в первую же очередь бессмысленными становились все эти двадцать лет проклятого ожидания, что в конце трудного пути грезились столь необходимым душевным умиротворением.
      Самая горькая в её жизни ошибка.
      Единственное, что осталось, — фотография. Старая и потрёпанная, на которой был изображён пятилетний мальчишка, до невозможности похожий на своего отца. Такой желанный и настолько же болезненный подарок от наставника, что некогда сжалился над ней и пошёл на поводу её уговоров.
      Бессмысленность…
      Сигарета догорела, осыпаясь серебристым пеплом на дорогой ковёр, и, вздрогнув, куноичи вынырнула из своих переживаний. Нет, ковёр ей было совершенно не жаль, скорее, захотелось ещё разок взглянуть на снимок сына — такого маленького, беззащитного и почему-то без неё счастливого.
      Сакура слегка нервозно перевела взор на платяной шкаф, в котором хранились многочисленные фотографии, и уже собиралась подойти к нему, но не успела: планы моментально поменял нетерпеливый стук во входную дверь, что априори ничего хорошего не сулил.
      — Вот и отпуску конец, — хмуро прошептала она, даже и не надеясь на то, что данный визит не будет связан с опостылевшей работой.
      Небрежно отправив сигарету в пепельницу, Харуно нарочито неспешно направилась к двери. Включив в просторном коридоре свет и на миг ослепнув от его яркости, она даже не удосужилась поинтересоваться, кто, собственно, посмел её побеспокоить, — лишь смело повернула замок и отворила дверь, почти сразу же вонзаясь полуслепыми глазами в знакомую маску шиноби отряда Анбу.
      — Хаттори? — Брови удивлённо вскинулись: уж кого-кого, а увидеть перед собой джонина было весьма внезапно.
      — Извиняемся за беспокойство, Сакура-сан, но… — начал было Кейтаро, но его беспардонно перебили:
      — Но я отравилась, — с трудом выговорила измученная Мидори, которую джонин бережно придерживал за талию.
      Тошнота и не думала утихать, методично изматывая свою жертву и лишая остатков сил, но юная Узумаки держалась мужественно и старалась плачевности своего положения не показывать. Впрочем, новый мощнейший приступ дурноты накрыл её бесцеремонно и вынудил забыть обо всех правилах приличия и этикета: она оттолкнула Сакуру в сторону и только неимоверным усилием воли смогла добежать до заветной ванной комнаты. Благо расположение комнат в квартире главного медика деревни Мидори прекрасно знала.
      Сакура обеспокоенно проводила белокурую куноичи взглядом, а затем вновь повернулась к джонину:
      — Не стой на пороге, проходи. — Её ладонь сделала едва заметный приглашающий жест. — Чем отравилась Мидори?
      Кейтаро помешкал пару секунд, а затем отчего-то неуверенно вошёл внутрь дома, оказываясь в приятной и уютной теплоте прихожей.
      — Говорит, что яблоками, но, по правде, с самого утра она очень странно себя ведёт, — озадаченно проговорил он, то и дело косясь на двери ванной.
      — Хм, — негромко хмыкнула Харуно, которой симптомы недавней пациентки категорически не нравились. — Как бы это не оказалось реакцией на лекарства. Если её организм отторгает препараты, то дело плохо.
      Хаттори нервно сглотнул, тут же чувствуя, как сердце начало барабанить по вискам.
      — Впрочем, пока судить рано. Разберёмся, — твёрдо произнесла Сакура, не желая разводить панику раньше времени.
      Джонин невольно кивнул, стремясь выразить полное согласие с медиком, но ответить что-либо не успел, ибо в коридоре показалась осунувшаяся и заметно позеленевшая возлюбленная.
      — Ох и хреново же мне, — с прискорбием констатировала факт Мидори, облокотившись о стену плечом и страдальчески закатив бьякуган. Однако простояла она так недолго: через мгновение сильные руки любимого мужчины уже подхватили её, а ещё через миг куноичи лежала на мягкой кушетке в гостевой.
      — Сейчас станет легче, — проговорила Сакура, торопливо присаживаясь рядом с Узумаки. Её ладонь аккуратно дотронулась до вспотевшего лба страдалицы, и зеленоватая целительная чакра моментально притупила позывы тошноты. Мидори блаженно улыбнулась, а на щеках сразу же проступил еле заметный румянец.
      — Температуры нет, это хороший признак, но в госпиталь наведаться всё же придётся…
      — Нет! — тут же возмутилась принцесса, неучтиво перебив медика. — Сакура-сан, вы же прекрасно знаете, что мои родители сразу же узнают об этой ситуации и раздуют из мухи слона. Я больше не хочу днями напролёт лежать в кровати, гипнотизируя потолок. Это просто отравление! Мне уже лучше!
      Бровь Сакуры судорожно дёрнулась пару раз.
      Ох уж эти капризные больные — в глотке у неё уже сидят!
      — То есть ты отчего-то заранее уверена, что я Наруто ничего не расскажу? — Самоуверенность достопочтенной дочери поражала до глубины души.
      — Я не уверена, но я очень на это надеюсь. — Неприкрытый подхалимаж. Впрочем, всякого рода уловки на Харуно давно уж не действовали, поэтому юной куноичи приходилось надеяться только на чудо.
      — Ладно, — после испытывающего молчания сердито проговорила та. — Для начала посмотрим, насколько всё серьёзно, а уж потом будем решать, куда идти. У тебя что-нибудь болит? Живот? Голова?
      — Нет, только тошнота, — качнула белокурыми прядями Мидори. Она была уверена, что ничего серьёзного в банальном отравлении не было, и поднимать масштабную шумиху из-за всего этого явно не стоило.
      — А так? — Сакура опустила ладонь чуть ниже живота и слегка нажала на мышцы нижнего пресса, в следующее же мгновение улавливая что-то странное.
      — Нет, не болит. — Но Харуно ответа уже не слышала, полностью сосредотачиваясь на своих ощущениях.
      Весьма слабенькая, но вполне отчётливая инородная чакра…
      — Интересно, — тихо протянула она, переводя заинтересованный взор на нежданную гостью.
      Конечно же, для опытного медика подобные ощущения были не в новинку, и ответ на внезапно возникший в её голове вопрос нашёлся довольно-таки быстро, но, чёрт возьми, Мидори до сих пор казалась ей сущим ребёнком!
      И, признаться честно, Сакура была немного обескуражена.
      — Знаешь, Мидори, пожалуй, я возьму у тебя кровь на анализ, он будет гораздо информативнее, чем мои ощущения. Не против? — Доверять своему чутью — вне всяких сомнений, иметь высокотехнологичный анализатор в лаборатории — лишний повод потом погордиться своим безошибочным чутьём.
      Мидори кивнула в знак согласия и неуверенно протянула Сакуре левую руку.
      — Для начала мы исключим кишечную инфекцию, а потом продумаем дальнейшие действия. — Харуно с серьёзным видом открыла дверцу тумбочки и достала из её недр шприц-пробирку вместе со жгутом. — Я схожу в лабораторию госпиталя, это не займёт много времени, но всё же постарайся немного отдохнуть до моего прихода, — деловито проговорила она, проделывая все необходимые манипуляции и наблюдая, как тёмно-красная венозная кровь заполняет продолговатую ёмкость.
      — Угу, — только и смогла промямлить Мидори, так как иглы она всегда недолюбливала и запах крови ей категорически не нравился.
      — Уверена, всё не так страшно, — напоследок ободряюще бросила Сакура и, не медля больше ни секунды, направилась к выходу. Через мгновение входная дверь уже звучно захлопнулась.
      — Тебе правда лучше? — тихо спросил Кейтаро, осторожно присаживаясь на кушетку рядом с возлюбленной и накрывая её ладонь холодными пальцами.
      — Правда, не переживай, всё будет хорошо, — улыбнулась та, протягивая руку и перемещая маску джонина немного в сторону, на висок. — Так и знала, что ты сейчас хмуришься. — Её тонкие пальцы дотянулись до его лица и слегка помассировали глубокую морщину, что залегла на переносице.
      — Хвалёный узумаковский оптимизм, — так же улыбаясь, буркнул Хаттори, а затем наклонился и бережно поцеловал Мидори в лоб. — Отдохни немного, я буду в соседней комнате. Не хочу мешать.
      — Хорошо, — кивнула она, ощущая, как от желанного облегчения начинало клонить в сон.