По ту сторону

14

Последние полчаса поездки были посвящены внеплановому сну. Даррен не любил спать в машинах, но, по всей видимости, ночной перелет, долгая езда и заглатывание новой истории окончательно добили его. Разбудили его яростные – задумывались они, наверное, как радостные – сотрясания задней дверцы, к стеклу которой Даррен во сне прислонился. Не успев проснуться и переработать информацию, мозг одарил его видением разрывающейся бомбы. При свете дня, однако, бомбой оказалась всего лишь младшая сестра. Она улыбалась ему во все тридцать два зуба, и утреннее солнце, бившее ей в спину, обрамляло ее лицо ангельским сиянием. Но Даррен знал, что ею скорее руководят все бесы ада, покусившегося на его душонку, ибо Марта регулярно пыталась ее из него вытянуть.

Не успев толком проснуться, Даррен расплатился и обменялся любезностями с водителем, вылез из машины и встал напротив дома, тупо таращась и изо всех сил улыбаясь всем пришедшим лицезреть его явление членам семьи. Все были в сборе: родители, брат и сестра. Основное торжество было запланировано на завтра, но он был уверен, что некоторые, не самые дальние родственники зайдут ближе к вечеру «повидаться» с ним. А еще он знал, что всех ждет грандиозная подготовка к празднику, где и ему место обязательно найдется. И этот проклятый зять со своей идеальной работой должен подтянуться. Но все это будет завтра, а сейчас на фоне дома, который с момента последнего визита Даррена еще немного пообветрился временем, ему улыбались всего четыре человека, четыре таких родных и знакомых человека, что аж тошно было оттого, какие они чужие и далекие.

Машина отъехала. Все неловко переминались с ноги на ногу, надеясь увидеть первый шаг с другой стороны. Между ними стеной упал накаленный ожиданием воздух. Марта теребила подол юбки, притоптывала ногой и что–то подпевала себе под нос. Отец с матерью жались друг к другу, как замерзшие воробьи, туловищем, однако, подавшись немного вперед. Джеймс смотрел то на свой молчаливый отряд, то на брата. Очевидно, честь начать партию досталась Даррену.

–Вы что тут, совсем не спите что ли? – пошутил он, чтобы разрядить обстановку, и выдавил кривоватую улыбку.

Этого вполне хватило, его слова были восприняты как сигнал к началу операции по принятию дорого гостя. Как будто масло залили в механизм и винтики закрутились, приводя в действие так сложно устроенную машину семейного взаимодействия. И тут же начались шум, гам, хаотичное движение со всех сторон; кто–то хватал его за руки, кто–то за чемодан. Милый, с приездом, мы так скучали. Объятья. Да, я тоже скучал… Куда тебе такой чемодан? Объятья, поцелуи. Насовсем остаться решил? Смех, поцелуи. Сынок! Да я просто… Как долетел, приятель? Рука в руке. Чья–то слеза. А что за бумаги? Опять по работе? Объятья. Совсем себя не бережешь. Поцелуи, объятья.

И вот они уже в доме – вихрь из тел и голосов занес их внутрь, – сидят за старым деревянным столом, и все точно такое же, каким Даррен его помнит. Справа от него Марта, стирает остатки своей помады – откуда она только взялась в 6 утра? – с его щеки, лопочет про любимого братца и роль мужчины, будь то муж, брат, отец или сын, в семье. Напротив, подперев ладонью свое широкое доброе лицо – оно досталось ему от матери, в то время как Даррен пошел в отца и унаследовал его более строгие черты, – сидел Джеймс и смотрел на брата глазами такими же карими, как у него самого. На его лице играла беззлобная, пусть и насмешливая, полуулыбка, мол, что, брат, прижали они тебя? Во главе стола сидел отец: одна из его мозолистых рук лежала на руке младшего сына, другая – на руке старшего. В его глазах стояли слезы, которые он отказывался замечать, а потому сидел он с самым невозмутимым видом. Только мама куда–то запропастилась. А вот и она, накрывает на стол.

–Ох, мам! Не стоило. Я бы чего–нибудь перекусил по–быстрому и спать лег. Глаза все равно закрываются.

–Вот и правильно. Сейчас пойдешь отдыхать, но для начала нужно подкрепиться. – На столе вырастало все больше посуды, заполненной и пустой, еще не дождавшейся своей очереди. – Путь ведь неблизкий был. Еще, пади, в самолете не кормили. А если и кормили, то разве можно это назвать едой?

–Ма?.. – окликнул ее Даррен без особого, однако, энтузиазма.

–Да ты что ж, нашу мать не знаешь? Если готовить, так на целый батальон, а тут еще гражданские нахлебничать пожаловали, – усмехнулся отец. Он уже давно отпустил сыновей и принялся за столовые приборы.

Даррен хмыкнул, пробормотал «это точно» и уставился в тарелку. Раньше шутки были смешнее. То ли отец стареет, то ли он сам. Пахло застоем. Они все пропитались им. А еще неловкостью. Он им мешал. Смущал их. Ни один из них не признал бы этого, но знал это каждый – Даррен больше не один из них. Вот и все. Он даже не ощущал в этом горечи.

–Ты что–то похудел, или мне кажется? Ты там чем питаешься вообще?

–Эбби, оставь ты его хоть на секунду. Совсем заболтала парня – он аж вилки ко рту поднести не может, – Сангвин старший гоготнул. Его жена и двое детей отозвались дружным, но сдержанным смехом. Он был похож на эхо, прилетевшее из прошлого. Чужакам в этом доме, может, и рады, но им там явно не место.

***

Даррен проснулся в своей старой комнате. В ней все было по–прежнему, и прошел он в нее даже не задумываясь. Незарастающая тропа в детство привела его к ней. Он посмотрел на время – проспал всего два часа. Снизу доносились голоса и звуки приготовления к «важному» ужину. Даррену было не понять его важности – придет ведь всего пара человек, на него посмотреть, но куда больше себя показать. Он не хотел вставать. Его вдруг парализовало. Он спал в этой комнате с глубокого детства до двадцати двух лет и теперь, лежа в ней, он мог представить, что этих шести лет не было. Ну конечно же, это так просто. Через несколько минут он перестанет лениться, спустится вниз, поможет отцу завести проржавевший фургон, а потом радостно направится на работу в мастерскую – чинить обувь. Он ведь этим и занимался с тех пор, как окончил школу. Копил деньги на переезд, а в свободное время читал и художественную литературу, и критику – по ней, он считал, что учился, – веря, что это ценный вклад в будущее. Как видно, не зря. У него заскулило в районе сердца. Не помогать ему отцу с фургоном, не целовать мать в лоб на прощание, не грозить строго ухажерам сестры, не гонять мяч с братом. Они и сами справятся. Он больше не с ними. Он гость – званый и долгожданный, – но гость.