По ту сторону Эллады. Том 1

Глава 1: Последний эшелон в Никуда.

1.1. Вкус пепла на языке

Солнце в Афинах — это не солнце, а удар по голове. Рихтер сидел на камне, даже не зажмурился — просто отключил зрение. Под веками всё равно красное. Мундир прилип к спине, воротник натер шею, но трогать бесполезно. Горло драло пылью, он кашлянул и сплюнул — во рту скрипело.

Внизу, на дороге, рвануло. Рихтер вздрогнул — плечо дёрнулось вверх, пальцы сами сжали эфес кинжала. Он заставил себя разжать. Всего лишь взрыв. Не в него. Но тело не слушалось.

— Герр штандартенфюрер.

Рихтер не обернулся. Голос у Мюллера всегда такой — будто из учебника. И мундир выглажен. В этой пыли. Бесит.

— Ну?

— Британцы высаживаются в Пирее. Дороги забиты, партизаны мешают отходу арьергарда. График летит к чертям.

Британцы. Помеха. Они не пугали — вызывали глухую ярость.

— Пусть высаживаются, — Рихтер снова потер переносицу, чувствуя, как под кожей пульсирует жила. — Нам нужно сорок восемь часов. Скажите техникам: если хоть одна «Пантера» заглохнет в туннеле из-за их лени, я заставлю их толкать её до самого ада.

Он сделал вдох. Пепел хрустнул на зубах. Хотелось пить, но кофе в кружке покрылся плёнкой и вонял жестью. Всё вокруг — город, небо, даже запахи — распадалось на куски. Единственным желанием было уйти из этой жары в холодную тишину скалы.

Он достал листок Штумпфа. Плотная, серая бумага отсырела от пота, пальцы оставили масляные пятна, а в углу руна «Аненербе». Приказ Штумпфа. Билет в один конец. «Звёздный Порог». Немецкая чепуха. Но за спиной, в глубине Парниса, не было этого солнца и запаха гниющей Европы.

Объект активирован. Резонанс стабилен. Жду вас у Моста Грааля. Генрих.

Генрих. Старый лингвист, нашедший дверь там, где другие видели только мифы.

Он вытер пальцы о свою черную куртку танкиста — кофе оставил на ней тёмные пятна. Остывший кофе отдавал жжёной рожью. Дефицит проникал даже в канцелярии Гиммлера.

— Бросок за предел? — Рихтер поднял глаза на адъютанта. У того дергалось веко, воротник кителя засалился до блеска. — Штумпф всё-таки открыл Путь Грааля.

— Мистика подтверждена, штандартенфюрер. Сборы — сорок восемь часов.

Рихтер посмотрел на бумагу по подготовке к сбору. Сухие цифры: тоннаж, литры горючего, количество стволов. В его распоряжении — два десятка «Пантер», половина с изношенными трансмиссиями.

— Сорок восемь часов, — он прижал к бумаге пепельницу из гильзы 88-мм снаряда, будто ставя точку. — Скажите Штумпфу: если его Врата сожрут мои танки, я скормлю его порталу. Идите.

Он посмотрел на город. Внизу его солдаты жгли архивы, взрывали мосты и верили в чудо. Ждали оружия возмездия, которое Гитлер вот-вот обрушит на врагов. Идиоты. Верные идиоты. Никакого оружия не было. Они были обречены.

Оставалась пещера за спиной. Пути назад не было. Внизу ждал трибунал, петля или пуля в затылок. Британцы и Советы не станут разбираться в мотивах — для них он просто мертвец в чёрном мундире.

Рихтер стёр пот со лба. Пусть победители делят этот горящий мир. Его земля теперь — там, за базальтовыми сводами.

Ветер сменил направление — резко, будто распахнулась дверца в ледяную пещеру. Рихтер поёжился. «Этот ветер пах не гарью — озоном и холодной чужой пустотой», — подумал он и не узнал свой голос.

— Мюллер. — Рихтер повернулся. — Сворачивайте посты. Грузовики — вглубь тоннеля.

— А приказ Берлина? — голос Мюллера дрогнул.

Рихтер скомкал записку Штумпфа.

— Берлина больше нет, Мюллер, — сказал Рихтер буднично, как о сломанной коробке передач. — Есть только горящие руины и истерики в Волчьем логове.

— Но присяга...

Рихтер резко повернулся. Мюллер отшатнулся, ожидая удара, но тот лишь устало потер переносицу.

— Мы не в Сталинграде проиграли, Ганс. — Рихтер сплюнул. — Раньше. Когда… когда думали, что погоны Рейх… он думал, что погоны и банкеты — это и есть победа. А воевать разучились. Жрать умели, в тылу воевать умели, а здесь... — Он посмотрел на руки. — Вот… — Он сжал их в кулаки, заставил успокоиться. «В Сталинграде я не дрожал. А теперь — бегство».

Рихтер сунул в рот сигарету, но не прикурил — табак отсырел, пока отдельно лежал в потном кармане на груди. Он почти не спал третьи сутки. Каждую ночь одно и то же: он стоит в чистом поле, вокруг ни души, но земля дышит. И чей-то голос, просто ровный, металлический, считает: «Сорок один, сорок два, сорок три…» А когда доходит до ста, просыпается в холодном поту. Поэтому он не спал. Посмотрел на закопчённые гильзы.

— Знаешь, Ганс, в сорок первом мы думали, что воюем за фюрера. А воевали за склад ГСМ. Сейчас топлива в цистернах — на двести километров. Впереди — неизвестность. Позади — трибунал. Я выбираю неизвестность. А эти… — он кивнул в сторону горящих Афин, — пусть объясняют в штабе, почему бросили «пантеры». У нас нет топлива для политики. Только для бегства.

Мюллер молчал. Его левая рука, судорожно сжимавшая кобуру, медленно опустилась. Адъютант впервые за долгие месяцы выглядел не как солдат, а как загнанный пёс. Мюллер косился на зев пещеры, перебирая пальцами железный крест — звенья цепочки тихо лязгали. Среди солдат шептались: Штумпф не просто нашел проход — он заключил сделку с Пустотой. Капелланы уже называли их священным воинством. Но адъютант тягостно втягивал воздух.

Рихтер развернулся и зашагал к зеву пещеры. Каждый шаг давался с трудом, каждый вдох — одышкой. Коммунисты и британцы его не интересовали. Он уходил, оставляя на этом утесе всё, чем прикрывал свою волчью суть. Честь. Родина. Прошлое. Слова, которыми удобно душить совесть.

Впереди, в глубине Парниса, ждал Штумпф. Ждали Врата. Там не будет судей. Там они снова станут богами или перестанут быть. Рихтер не обернулся. Афины могли догорать без него.