По ту сторону метели

Глава 13

Ночь проходит в мучительном бодрствовании.

Я лежу, уставившись в потолок, скользя взглядом по каждой трещинке в лепнине, каждой неровности штукатурки — считаю, анализирую, зацепляюсь за детали, лишь бы не сорваться. Пальцы впиваются в простынь, оставляя на ткани следы от когтей. Мой медведь бушует внутри, рычит, скребет лапами по ребрам, не понимая этой пытки.

И если честно... я и сам не понимаю.

Почему терплю?

Вторая часть меня, дикая, первобытная, живущая по законам, где нет места человеческим условностям, требует своего с яростью лесного пожара, выжигающего всё внутри до тла. Она права. По всем законам природы, по всем инстинктам, я должен был сделать её своей ещё в первую минуту.

Но я не могу. Не смею.

Уснуть, когда рядом лежит самая желанная женщина во Вселенной, а я не могу прикоснуться это настоящая пытка.

Я лежу неподвижно, как камень, вдыхая её аромат лаванда, свежее бельё, и что-то ещё... неуловимое, тёплое, чисто её. Каждый вздох Миры, каждый шелест простыни, каждый мягкий звук, который она издаёт во сне, заставляет моего зверя рваться наружу.

— Тихо, — уговариваю я его, как безумца. — Если сорвусь сейчас, то потеряю её навсегда.

И это хуже смерти.

К рассвету Мира перекатывается на другой край кровати, и внезапная пустота обжигает сильнее огня. Я поднимаюсь, бесшумно, ступая босыми ногами по холодному дубовому полу, и замираю.

Она спит, свернувшись калачиком, как испуганный зверёк. Светлые волосы рассыпаются по подушке шёлковым водопадом, ресницы дрожат на щеках, губы чуть приоткрыты...

Совершенство. Никогда в жизни не встречал такой. И теперь моя.

Хотя бы на бумаге.

Тонким одеялом накрываю её плечи, движение получается неестественно плавным, будто разминирую бомбу. Кожа Миры под пальцами холодная, как зимний ручей, с синеватыми прожилками у висков. Она вся съёжилась, спрятав нос в складках подушки, хрупкая, как первый ледок, который вот-вот треснет под тяжестью реальности. Свадьба, переохлаждение, этот цирк с "брачной ночью"... Леший бы побрал все на свете.

В коридоре встряхиваю онемевшую руку, всю ночь пролежал, застыв статуей, боясь лишним вздохом нарушить её беспокойный сон. Шея хрустит, будто пересыпана битым стеклом.

- Глава?

Йен застыл в лучах солнечного света у окна. Его изумрудные глаза (всегда слишком зоркие, слишком всевидящие) сканируют меня, будто рентгеном. Притворяется спокойным, но ноздри раздуваются, как у гончей на следу. Предательская физиология оборотней.

— Это новый вариант "доброго утра"? — голос звучит хрипло. Зверь под рёбрами ворочается, обнажая клыки.

— Простите, — его тон сладковато-ядовит, как испорченный мёд. — Чувствую, брачная ночь прошла... продуктивно.

Брови пляшут похабный танец, глаза смеются беззвучным, наглым хохотом.

— Если бы на твоём месте был кто-то другой... — слова выдавливаю по одному, будто вбиваю гвозди в крышку гроба. — Его башка уже красовалась бы на частоколе.

Пауза. Воздух густеет, как кровь на ране.

— Но ты — друг. Пока сдерживаю зверя.

Йен снова шумно нюхает воздух, и вдруг глаза становятся круглыми, как полнолуние. Весь его шутовской маскарад разом осыпается.

— Ян... — его шёпот царапается о стены. — Не может быть... Она? Ты нашёл свою истинную? Медвежий бог...

В груди что-то рвётся — горячее, дикое, неудержимое.

— Может, — скалиюсь, чувствуя, как зверь бьётся в клетке рёбер, требуя вернуться, пометить, присвоить.

Йен застывает, будто увидел призрака. Его рука медленно ползёт к лицу, стирая всю браваду одним движением.

— Бездна. Теперь понятно, почему ты выглядишь, как загнанный медведь.

Да. Теперь всё слишком понятно.

Йен резко раскидывает руки в стороны, словно пытается обнять весь мир. Его лицо словно живая маска противоречивых эмоций: брови взлетают к волосам, губы растягиваются в улыбке, но в глазах виден тревожный блеск, как у зайца перед выстрелом.

— И... как она отреагировала? — голос его звучит неестественно высоко, будто подростковый ломка накрыла тридцатилетнего оборотня.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть дрожь в руках.

— С пониманием, — бросаю сквозь зубы, стиснутые так сильно, что кажется, вот-вот треснет эмаль.

В голове всплывают картины прошлой ночи: как мои когти рвали шелк простыней, как каждый мускул дрожал от напряжения, как зверь внутри выл, требуя права на свою самку.

Йен свистит сквозь зубы, звук получается тонким, как лезвие бритвы.

— Невероятная удача, — шепчет он, и его взгляд снова и снова скользит к злополучной двери, будто надеясь рентгеновским зрением увидеть спящую за ней девушку. — Твой зверь... — он глотает комок в горле, — он не напугал её?

Моя спина выпрямляется, словно я только что проглотил кол.

— Я держал его в узде, — рычу, и голос ломается на полуслове, превращаясь в животный гортанный звук. Приходится с силой сжать челюсти, чтобы подавить рвущийся наружу рев. — Мира — человек, — добавляю уже тише, вытирая ладонью пот со лба. — Не нужно обрушивать на неё всё сразу.

Йен начинает нервный танец пальцев по своему локтю — тук-тук-тук, будто выстукивает морзянку "SOS". Его взгляд мечется между мной и дверью, как маятник.

— Восхищаюсь твоей выдержкой, но... — он делает паузу, облизывая пересохшие губы, — может, стоит вызвать Дерка? Чтобы он осмотрел девушку, вдруг ей нужна помощь вра...

Последние слова тонут в громовом рыке, который вырывается у меня из груди прежде, чем я успеваю его сдержать. Стены коридора содрогаются от низкого звука, а в спальне за дверью раздается испуганный шорох, кажется Мира проснулась.

Йен бледнеет, как мел, и я чувствую, как мои клыки сами собой удлиняются, царапая нижнюю губу. Ощущаю собственную кровь на языке солёную, горячую, живую. Как и ярость, что застилает глаза красной пеленой.

— Ты хочешь, чтобы другой самец подошёл к моей самке? — слова выходят медленно, каждое - как пуля в стволе. — Сейчас? После ночи, когда я едва сдерживался, чтобы не...