По ту сторону небес. Воскресение

Пролог

«Погода нелётная».

Он отметил это лишь механически. Потому что, когда поднял глаза к небу, не нашёл его вовсе. Оно даже не напоминало натянутую поверхность бумажного абажура, источающую слепой серый свет, как то бывало осенью где-нибудь на Марне или под Верденом. Размытое влажностью, оно полностью сливалось с землёй.

Опять же, по привычке он прикидывал и понимал, что вряд ли смог бы проникнуть в эту зону на самолёте – да в такую погоду самые злейшие враги сидят по своим аэродромам. Впрочем, его разведка могла носить лишь исключительно пеший характер. Ему стоило в принципе сохранять наибольшую незаметность, с этой самой землёй сливаясь. Немалый рост ещё при жизни доставлял определённые неудобства – поэтому он всегда шагал, пригнувшись, а иногда при малейшем ощущении тревоги бросался в траву. Она безмолвно и будто бы равнодушно подавалась под весом тела. Она казалась мёртвой и искусственной, а цветом напоминала серебристый лишайник.

А что здесь вообще не было мёртвым? Да хотя бы он сам – чем лучше этих стеблей?

Пожалуй, травы были неспособны чувствовать. Но тем и лучше, если их припечатает тяжёлый сапог пограничника – ни протеста, ни отчаяния. И растения никто не вздумает наказать за нарушение, ведь их нахождение здесь естественно, в отличие от его.

Посмертие не означает покоя, это Герман усвоил хорошо.

Густой туман заполонял пространство, и лишь внизу хорошо различалось, как он клубится беспокойными клочьями, влажно цепляясь за сукно мундира, за кожу, глуша звуки – что было на руку – и забиваясь в лёгкие.

Тут не то, что не взлетишь, а медленно захлебнёшься. Дышать действительно становилось труднее. В том числе поэтому находиться в пограничье слишком долго было себе дороже. После жизни ощущения казались другими, некоторые были притуплены, а другие наоборот, в том-то и дело.

Он постоянно оглядывался. Тоже не в новинку вертеть головой в поисках противника. И белый шёлковый шарф был всегда не столько романтической принадлежностью гардероба, сколько насущной необходимостью – а как иначе не стереть шею в кровь о ворот кожанки во время воздушного боя?

Наконец, он различил ограду.

Чёрные размытые прутья. Хищность пик скрадывал всё тот же туман. Казалось, это оконечность забытого парка. Возможно, более естественно смотрелась бы колючая проволока и грубые опоры, как в лагере военнопленных. Кто знает?

Пресловутой Реки – границы между мирами живых и мёртвых – нигде в обозреваемой близости не виднелось. Опять же, может, она находилась где-то за этим забором? А может, как раз она-то и проливалась слепым туманом и моросью, лишь приобретя иное агрегатное состояние? И это служило не столько Чертой, сколько вещественным предупреждением?

Ему до сих пор не довелось этого узнать наверняка.

Герман досадливо закусил губу.

Размышления праздные. И никак ему не помогающие. Хотя что могло бы помочь в этом проклятом отсутствии видимости, в этом месте безвременья, где никак не придавало уверенности то, что он являлся сюда уже бессчётное количество раз, как бывалый нарушитель?

А за неё он беспокоился больше. Она ведь с беспечностью живых и сновидящих даже не подозревает, чем и насколько рискует.

Граница только кажется неприступной – но она такова лишь для любопытных простых смертных, стремящихся пересечь её Бог весть, почему, а вот для стражников она в отдельных случаях легко преодолима. Думать о последствиях не особенно хотелось.

Да они, по сути, оба преступники, каждый в своём мире.

Он снова прислушался. Несмотря на привычку к рокоту мотора, перекрывающего всё иное, чуткость сохранилась – чисто охотничья, лесная, полевая, усвоенная с отрочества. Проклятый туман... Ему показалось – или отзвук женского голоса?

Тоскливо потянуло в груди. Ходил он сюда каждый день, но очень часто возвращался ни с чем.

Ей безнадёжно редко удавалось пробиться. Неудивительно... Этот туман пожрёт всё, что угодно...

- Герман!

- Карин!

Он кинулся к ограде. Девушка тоже. Длинный, нервный силуэт и стремительность движений – и даже непривычные одеяния шли ей как нельзя лучше и казались элегантными, хотя шёлковая блузка из-за своей невесомости провоцировала почти физическую боль, ведь тут так зябко и сыро.

Их руки сцепились, и холод металла мешался с теплом кожи и крови. Металлические прутья были частыми, не протиснуться при всём желании, да и соприкосновение отдавалось сопротивлением, как во время преодоления силового поля.

- Ласточка, ну что же ты? Не сумела потеплее одеться?

- Можно подумать, ты не извалялся в росе.

Она скользнула взглядом по его мундиру во влажных пятнах, расцепила хватку. И всё-таки зябко передёрнула плечами. Лицо было бледно, аккуратные губы отдавали слишком холодным, сиреневым оттенком.

- Лучше поваляться, да не попасться стражам. И ты же понимаешь, что я не простужусь, мне всё теперь нипочём. А ты бы стереглась.

- Да ну, пустяки.

- Не был бы я так беспечен. Даже сны порой имеют вещественную силу. Не хочу, чтобы ты проснулась в лихорадке из-за своей прогулки.