По ту сторону зримого

1.5 Наказание

Сначала Миша честно пытался считать время, сверялся с часами и вообще старался хоть как-то укладываться в режим, но на седьмые сутки просто плюнул на это дело. Ненастоящее солнце светило практически постоянно и заходило, кажется, совершенно не по расписанию, а утро и вечер ничем не отличались друг от друга. «Ну да, — посмеивался Григорий, уплетая купленные в очередной забегаловке леденцы, — тут всё по щелчку товарища Сатаны, не знал? Однажды у него было настроение не очень, и ночь длилась несколько месяцев. Земных. Жутко холодно было. Абсурдно звучит, конечно».

Миша не отвечал и лишь хмуро косился на смеющееся лицо... друга? Начальника? Со... дорожника? Вообще, последнее время Гоша был странно доволен жизнью: не ворчал, не просился домой и не пытался сбежать на каждой остановке. Как будто даже помолодел. Лет на тридцать. С хвостиком.

Всё объяснялось очень просто — он злорадствовал. Бессовестно и в открытую.

Но понял это Миша лишь тогда, когда они подъезжали к следующей межпоясной границе. Признаться, парень так и не понял, причём тут пояса, ведь движение машины вовсе не шло по спирали — едешь себе и едешь напрямик, изредка поворачиваешь, разве что. Пережиток прошлого? Причуды пространства? Чёрт знает. Хотя, нет — ближайший из чертей и понятия о местных выражениях не имел.

Однако, мы отвлеклись от темы.

Итак, Григорий злорадствовал. Миша бледнел, потихоньку снижая скорость, и, наконец, выпалил:

— Мы куда приехали?!

— Ну, ты, помнится, говорил про адские муки, да? — Гоша улыбался так, что хотелось врезать. — Вот, собсна, встречай. Адские муки. Бесплатно. С реально плохими ребятами же нужно что-то делать, да?

— Ненавижу тебя, — процедил Миша и дал по газам.

Красное сменилось бурым. Вдалеке замаячили отблески костров.

Теперь Ад начинал оправдывать своё название.

Миша ехал осторожно, одновременно стараясь и смотреть, и не смотреть на происходящее вокруг. А творилось что-то, сравнимое, разве что, с картинами Босха и какими-нибудь церковными гравюрами: котлы, огонь, жар и полупрозрачные мёртвые души, обречённые на вечные страдания. На спине каждой были выжжены символы — как объяснил Григорий, тот грех, за который товарищи (за последние несколько дней он донельзя полюбил это слово) мертвецы и были направлены в сие нелицеприятное местечко. Убийцы, насильники, педофилы и множество остальных ребят, вызывающих презрение у порядочной части человечества. Те, кто ступил на скользкую дорожку.

Как поклялся Гоша, там точно не было тех, кто любил вкусно покушать (читай: наслаждался грехом обжорства).

Миша пялился и кривил лицо.

— Куда едем-с? Разрешение имеется-с? — вынырнул вдруг из ниоткуда особо внушительный чёрт с покоцанным хвостом и разноцветными глазами, лёгким мановением чёрной руки останавливая машину. Гоша высунулся из окна и показал документы. Чёрт прищурился, будто бы плохо видел. — Офис по распределению душ? Знаем, знаем-с. Ну, ладно, езжайте, только не мешайте, тут работают, всё-таки. Смотрите, наслаждайтесь, руками не трогайте. Как в музее. — Он хихикнул и отошёл в сторону, пропуская нелепую компанию дальше.

Миша слабо кивнул.

— Не понимаю, что тебе не нравится, — удовлетворённо воскликнул Григорий. Его ситуация, казалось, не волновала. Хотя, с чего бы — он тут всю... жизнь, так скажем. — Увидел, получается, настоящую сторону Ада. Ты ведь его таким представлял? Как на картинках. На, вот, любуйся.

Любуйся. Легко сказать. Когда читаешь Данте и живо представляешь перед собой многочисленные страдания грешников, не чувствуется чего-то... такого вот, как сейчас. Липкое, жгущее ощущение где-то в районе солнечного сплетения. Хочется закрыть глаза, наблевать на капот и добровольно сдаться. А что? Залез в котёл, взял поварёшку и поехали — добавляешь огня, крутишься в кипятке, тихо-мирно обугливаешься.

— Дурак ты, Гош, — отозвался Миша, вынырнув из ярких образов собственного вечного наказания, со смесью отвращения и сожаления глядя на жуткие игрища среди раскалённой лавы и горячих камней. — Это... жутко. Не сказать, что я им сочувствую, просто... вот знаешь, живёшь так, живёшь, думаешь, что можешь делать всё, что захочешь, а тут — раз! — и вот тебе персональный котёл. Хотя, я всегда подозревал о какой-нибудь карме. А тут даже больше...

— Так разве не в этом смысл? — Гоша хмыкнул, закидывая в рот очередной леденец. — Понимаешь, пацан, если бы все свято верили в то, что их грехи будут учтены после смерти, если бы каждый прилежно ходил по церквушкам, молился и вёл мирную жизнь, не было бы никакого интереса. И работы бы у меня не было. Ты хочешь, чтобы я потерял работу, а? Не отвечай, это риторический вопрос. Так вот. Было бы скучнее и сложнее, сечёшь? Все подряд бы были святошами чисто из-за того, чтобы пробиться в Рай. Стало бы сложнее отделить бескорыстность и истинную человечность от показушной добродетели, взращённой лишь на религии. Нужно своей головой думать, а не Божьими Писаниями. Если ведёшь благочестивый образ жизни только потому, что хочешь провести вечность среди цветущих садов, то ты ублюдок похлеще многих из тех, кто тут страдает.

Миша промолчал. Слова Григория показались вдруг ему страшно правдивыми, влезли в нутро и разворошили что-то давно забытое, что-то, от чего закололо в ладонях и под рёбрами.

Он никогда не думал об этом в таком ключе.

— Ну может, — нехотя буркнул парень без какой-либо затаённой злобы.

Григорий усмехнулся:

— Вот и подумай на досуге. Не всё тебе меня уму-разуму учить. Я тоже кое-чего знаю, видишь ли. Давай, съезжай вправо, там быстрее можно выехать отсюда. Купишь мне ещё леденцов?..