По твоим следам

1.

И снова я проснулась неизвестно где и неизвестно как. Из общего с прошлым разом было только тело. Чужое, маленькое, хрупкое. Я сама худышкой никогда не была, даже в юности. А эти косточки, что чуть ли не на свет проглядываются, явно были чужими.

— Разлепила глазки, окаянная? — раздался скрипучий старушечий голос. Я повернула голову и встретилась со своей спасительницей. — Ох и попила ты с меня кровушки. Заместо той, что на дороге обронила, а может, и поболее.

Женщина была крепкой, худой и ладной. Ещё можно было разглядеть на морщинистом лице следы былой красоты. Глаза тёмные смотрели внимательно, плескался на дне их острый ум и неподдельная забота.

Через силу я улыбнулась и почувствовала, что губы совсем высохли. Тогда спасительница принесла мне чарку воды, и я опустошила две, прежде чем смогла и слово сказать.

— Беда со мной приключилась, родная.

— Это я уж поняла. — она поджала бледные губы. Конечно, поняла, как не понять. — Скажи лучше, с какой ты веси.

— С кого? — не поняла я. Старушка цокнула, тронула мне лоб и покачала головой.

— Ум весь обронила, пока шла? Как звать тебя?

— Может, и так. Ксения Игнатьевна я. Знаешь, мне ведь, кажется, я и вовсе не с этого мира.

Рассказала я свою короткую историю здесь и как шла не глядя куда. Старушка слушала не перебивая, и я думала: сейчас обзовёт меня чокнутой. Но та задумалась надолго и всё смотрела в окно.

За время этой тишины оглядела я её скромное жилище. Печка белая в просторной комнате, шторка над ней. Всё из дерева, сундуки вокруг и чашки глиняные. Я такое только в музеях видала и на картинках. А ещё по всем углам, столам и стенам висели засушенные травы. Их было так много и пахли они так ярко, что я и разобрать не могла, что именно чую.

Наконец, она заговорила.

— А помнишь ты, кем была? До того, как тут очутилась.

Я задумалась. Вопрос казался лёгким, а ответить мне было нечего. Всю жизнь я была везде как пятое колесо. Родители в роддоме оставили, на учёбе ничего не добилась. Ушла с кулинарного училища и стала работать на людей более умелых. Пятьдесят лет работала, а ничего и не нажила. Ни детей, ни семьи. Всё я себя чужой чувствовала, ненужной. Ничего у меня к своим годам не справилось. Смотрела на других, и всё со стороны только счастье видела. Но не было ни зависти, ни злобы, будто всё ждала я, что и мне удача улыбнётся.

Дождалась. Втиснулась в тело другой сиротки, только ещё более несчастной. Что же стало с той малышкой, чьё тело я заняла?

Слёзы вдруг сами по щекам поползли. Я их смахнула, а другие им на смену тут же пришли. И разрыдалась я так горько, что знакомка моя растерялась. Принесла мне сначала отвар успокаивающий, а когда не помогло, то принялась меня гладить по плечу и причитать.

Обидно мне было и за себя, и за девчушку сгинувшую. Разве честно это, что так её жизнь оборвалась? Что бабка, неудачливая, её место заняла?

— Ну, ну, не плачь. Образуется всё. — шепнул заботливый голос, и верить захотелось.

— Как же образуется, родная? Как же? Не знаю я, кто я. Не знаю!

— Так это всегда узнать можно, дурёха. Тебе лет-то всего ничего, глянь на себя. Вся жизнь впереди!

— Чужая это жизнь! Краденая.

— Я тебе вот что скажу. — она сжала мои плечи и отодвинулась, заглянув строго в глаза. — Мать-Земля так просто не привечает. Нужна ты ей, значит, для чего-то. Я такую, как ты, знала, тоже иноземная. Всё плакалась, что не с этого мира и жизни ей тут нет. А много дел хороших сделала, помогла многим. Вот и ты, значит, тут не просто так. Дело у тебя есть в наших краях.

— Какое? — шмыгнула я сопливым носом.

— А мне почём знать? Я тебе что, лягушка-провидица? Сама узнай.

— Что за лягушка?

Женщина улыбнулась, погладила меня по затылку и стала рассказывать местную басню про лягушку, которая через муть болота видеть научилась и стала своим братьям рассказывать, что вокруг делается. И все над ней смеялись. Конец я не услышала, потому что провалилась в крепкий целебный сон. Знаю только, что засыпала, улыбаясь, приняв близко к сердцу наставления доброй целительницы.