По твоим следам

6.

И всё равно не оставил Изот своих грубых попыток. Перестала Люба в своём доме себя привольно чувствовать, а Васька плевалась и тихо злилась на гостей. Втроём мы только и обсуждали, как мечтаем, чтоб перекиды поскорее Дикое поле покинули. Но ловила я иногда у Любы такие вздохи, что ясно становилось: возмущается она лишь для вида.

На пятый день, что волки в деревне гостили, Изот таки натворил дел.

Люба сидела, поджав колени, на нашем месте, недалеко от собственного дома. Качеля жалобно скрипела, покачиваясь от ветра. Было нам не до игр.

Лицо у подруги всё было зареванное и опухшее. Мы с Васей битый час приставали к ней с расспросами, да та только выла и глаза прятала. Страх за подругу подточил моё спокойствие, и я сама разревелась, пока уговаривала Любу рассказать, в чём дело.

Она громко шмыгнула носом и заговорила, красная от стыда.

— Он меня в сарае, когда я коз кормила, зажал. Под юбку руку запустил и…

— Сделал что? — кровь у меня похолодела и тут же закипела, как в накалённом котелке.

Люба качнула головой, и мы с Васькой одновременно выдохнули.

— Сказал, если скажу кому, то в следующий раз не только потискает.

Отвращение подступило к горлу. Близняшки ещё мелкие, их за девок на деревне не считают. Парни местные им кукол из сена мастерят, а эти… Я сжала кулаки. Девчонку, в чьё тело я попала, тоже растерзали, и никому я такой доли не пожелаю.

— Смотри что сделаем. — я схватила Любу за щёки и утёрла пальцами слёзы. — Будем у бабушки жить, пока эти псы не уедут.

— А хозяйство…

— С этим я сама решу. Матери вашей скажем, что… — я задумалась. — Скажем, что Аглае плохо стало и мы за ней смотрим. Целительницу никто потерять не хочет, вас отпустят. Надолго они приехали, знаете?

— Через три дня дальше поедут.

— Хорошо. Всё, не реви.

Я встряхнула поникших подруг и повела их окольными путями через деревню. Никто нас не заметил, и когда ввалились мы в тесную избу, Аглая всплеснула руками так, что уронила вышивку.

Я сама рассказала, что случилось, пока Люба носом хлюпала и сладкой кашей горе заедала. Выдала Аглая такую ругань, что даже я заалела. Но план мой одобрила и долго Любу чаем травяным отпаивала.

Втроём мы улеглись на скамье и всю ночь пролежали, прижавшись друг к другу. Кипела во мне злоба такая, что может на дурные дела толкнуть. Не знала я, что на такую вообще способна.

Как петухи три раза пропели, услышала я, что знахарка просыпается. Вышли мы с ней во двор поговорить как взрослые, чтоб девчонок не смущать.

— В плохую игру играешь, Ксения. У волков добычу отбирать. Сама в беду попадёшь.

— Нельзя им под одной крышей с этими тварями оставаться. Не хочу я, чтоб и они себя потеряли, как та, настоящая Аксинья. — сглотнула я горький ком и обняла себя за плечи.

Кивнула знахарка, и на том решено было. Девчонки проснулись. У Любы глаза до того распухли от слёз, что она их едва могла открыть.

— На поросёнка похожа. — шепнула Васька искренне, и Люба не обиделась.

— Вы пока из избы не выходите. А я пойду, матери вашей скажу всё, как вчера решили.

— Чумная? — ахнула Аглая. — Решила сама руку сунуть в пасть?

— Красть девок тоже нельзя. А ты болеешь, забыла?

— И что ж теперь?

— Я туда и обратно. Не успеют даже пасти открыть.

— Не вернёшься к тому времени, как каша сготовится, вой подниму. — просто и легко сказала знахарка.

Я улыбнулась.

— Знаю.

Близняшки смотрели на нас разинув рты. Никогда не приходило им в голову так дерзко со старшими разговаривать, и к тому же с травницей. Все знали: она как вылечить, так и наслать беду может. Наешься трав подсунутых — и живот лопнет, со стен не ототрут.

Я потрепала сестёр по чёрным макушкам и пошла в старосты дом.

Отец девок уже панику поднял, дочек пропавших искать собрался. Во дворе суета стояла, крики рослых мужиков и ржание коней.

Кони те, сразу видно было, волчьи. Чёрные, крупные и смотрели на меня, пришлую, так будто я им первый враг. Под стать наездникам своим — жуткие твари. От волчьего духа спрятался даже цепной пёс старосты, а этим лошадям хоть бы что: бьют копытами и на волю просятся.

— Степан Русанович, здравствуйте.

Он и ещё три мужика обернулись на мой звонкий, уверенный голос. Незнакомцы одеты были в шкуры и железо. У каждого густая борода висела до груди и оружие на поясе. Каждый из них воин, но только один возвышался над всеми. Не было у него на поясе даже крохотного ножичка, а кулачищи огромные — с голову мою. Он сверкнул синими, как пасмурное небо, глазами, и я обомлела от страха. Казалось, это тот хмурый синеглазый юнец с вечорки вымахал за ночь во взрослого мужика.

Но вышли из дома как на зов молодые волки, и жилы у меня натянулись от злости. Изот сразу ухмыльнулся и пихнул локтем братца своего, Ермака. Второй, едва меня увидев, напрягся, будто ему в сапоги гвоздей насыпали.

Сказала Люба, что зажал её тот Изот. Да и по лицу с гаденькой ухмылкой ясно, что он обладатель чёрной, жестокой натуры.

— С каких пор девицы к мужикам в дом одни приходят? Или у вас в деревне свои законы? — крикнул вдруг Ермак, и все, кто меня ещё не заметил, обернулись к воротам.