По твоим следам

11.

Степан, когда вышла Аглая с его сыном на руках, сразу всё понял. Кумушки горько выли, все мы были измазаны кровью. Только младенец не плакал, будто знал, что жизнь его началась с горя.

— Сын? — хрипло спросил староста.

— Сын. — кивнула Аглая.

— Хорошо. — выдохнул он и протянул руки. — Хорошо.

Я стояла, роняя молчаливые слёзы. Неясно было, что делать: идти утешать подруг или бежать к реке и нырять с головой в ледяную воду, чтобы отмыться от чужой крови.

Всё вокруг застыло, замедлилось. Только рассвет наступал быстро, окрашивая двор в оранжевый цвет.

— Как назовёшь? — спросила Аглая. Она уже обхватила меня за плечи, защищая от страха и холода.

Степан не думал: — Русан. В честь бати моего.

Стоило сказать имя, и мальчик заплакал, заворочался в отцовских руках. С меня будто вуаль сняли, и я, не сдержавшись, тоже всхлипнула. На младенческий плач вышли близняшки, да так и замерли на крыльце. Наши глаза с Васькой встретились, и та всё поняла. Упала на холодные деревяшки и тихо завыла.

— Идите. — махнул Степан. — Потом поговорим, лекарка.

— Надо тело подготовить. Я должна…

— Идите. Нечего волчьей невесте тут делать. Спугнёт Пушанкин дух волчьим запахом. Идите.

Меня как ледяной водой окатило. Все, кто расслышал это, ахнули. Бабы зашептались, тут же утерев слёзы.

Аглая зыркнула на старосту, да ничего не сказала. Ушли мы оттуда, куда пришли помочь, словно воры. Все нам вслед глядели, не моргая. Поймала я последний удивлённый Любкин взгляд, и ворота за нами закрылись.

Выгнали, будто прокажённых.

— Глаш… — протянула я слезливо, как ребёнок, содравший коленку.

— Тише. Дома. — она быстро погладила меня по затылку и повела прочь, за наше родное поле.

Подальше от людей.

В бане я тёрла кожу жёсткой тряпкой, пытаясь добраться до костей. Пушанина кровь будто въелась так глубоко, что никогда уже не смыть. Аглая только смотрела на меня с жалостью и ничего не говорила.

— Почему он так сказал? Разве мы виноваты в смерти Пушаны?

— Горе с людьми разное делает. Кто-то к богам обращается, кто-то виноватых в ближних ищет. Не думай о том, Ксения. Нет нашей вины.

— Почему про волков сказал? Они уж тут при чём? Степан считает, они жену прокляли? Или что?

Аглая покачала головой, плеснула воды на камни и молчала, пока шипение их не стихло.

— Верят многие, что когда перекид рядом, душа человеческая пугается его и сбивается с дороги к богам. Дураки думают, что так умерший в Ирий не попадёт.

— Я не оборотень, Аглая. — сказала я умоляюще, будто была у лекарки власть и других убедить.

— Знаю, но невесты волчьи равняются к перекидам. Некоторыми. Кто поумнее, понял уже, что человеческую натуру не поменять и люди с волками — разное. Как луна и солнце.

— Не невеста я ему. Никогда не буду.

Аглая не сказала ничего. Улыбнулась с сочувствием и стала мне волосы перебирать, травяным отваром кончики смачивать.

Просидели мы в бане, пока та не остыла совсем. Выходить было страшно, неуютно. Холодный мир, где женщина может умереть с распоротым животом в собственном доме и никто не в силах помочь. Где может в дом прийти зверь, возомнивший себя царём, и всю твою жизнь на свой лад переделать.

Не хотела я в такой мир возвращаться из объятий тёплого пара и запаха чистоты, да делать было нечего.

Страшилась я того, что теперь будет. Пойдёт против меня деревня из-за глупого Ермака, что на мне будто клеймо поставил? Будут ли близняшки мне подругами, коли слова отцовские близко воспримут?

Какой теперь жизнь будет у меня и, главное, как же выходит Русана без материнского молока и ласки?

Все эти страшные мысли не давали мне спать, а утром не давали вдохнуть полной грудью. Косилась я на поле, за которым жила деревня, и гадала, что сейчас в доме старосты происходит. Виделось мне, как над деревней нависла тёмная, скорбная тень. Пожрала все цвета и летнее солнце и сеет только горе.

Мучилась вопросами я недолго. Скоро пришла Васька, опухшая от слёз. Я тут же бросилась ей на шею. Девчонка не выдержала, разревелась, бормоча что-то неясное. Мы осели на землю, пачкаясь в сырой земле. Не знала я, как унять такую боль. Да и нет на свете, этом и том, таких средств. Только переждать, свыкнуться.

А пока давала я подруге всю горечь и обиду выместить. Каждую слезу её ловила, давала сжимать себя в объятиях и ждала, пока она придёт в себя.

— Знаю, Васька. Мне так жаль. Так жаль. — шептала я ей на ухо и сама пыталась не заплакать.

Успокоить нас смогла только Аглая. Подняла нас с земли, отряхнула юбки и усадила на скамью перед избой. Каждой в руки сунула по чарке травяного настоя, тёплого и горького.

— До дна. Обе. — строго отрезала и не дала подняться, пока всё до капли не выпили.

Скоро накатило долгожданное спокойствие. Только Вася продолжала икать да шмыгать носом.