По твоим следам

12.

Когда Васька успокоилась, то сказала, что мать будут хоронить завтра. Отец зовёт Аглаю провести ночь с покойницей, чтобы та с другими старухами пела над Пушаной и не дала той заскучать по пути на Звёздный мост.

Я слушала и не вмешивалась, не задавала вопросов. Обряды здешние мне были одновременно и знакомы, и чужды, поэтому я даже обрадовалась, когда Васька робко шепнула, что меня староста на погребении не ждёт.

— Ничего. Я понимаю. — кивнула я, хотя и не понимала ровным счётом ничего. Но я погладила подружку по плечам и ободряюще улыбнулась. — Ты должна быть сильной, Васька. Пушана на тебя смотреть будет с неба и радоваться.

Девочка кивнула, и тёмные глаза опять наполнились слезами. Аглая ушла готовиться к ночи, и мы остались одни на скамеечке перед домом.

— Правда то, что ты невеста волка теперь? — шмыгнула носом Василиса.

Я пожала плечами: — Так говорят. Но так не будет. Это прихоть мальчишки, и мне она не указ. Пусть твой батя не тревожится, я к волкам никакого отношения не имею.

— Как же не имеешь? А когда явятся, что делать будешь?

— Да он обо мне уже через три луны забудет. — сказала я легко, весело. Будто сердце не дрожало каждый раз, как вспоминались синие грустные глаза.

Обманывала я и себя, и ближних. Такой, как Ермак, не забудет. Упёртый слишком и вечно в своих думах. Нужно мне по-другому за себя побороться, а не надеяться на «авось».

— Если ты уйдёшь, мне совсем житья не будет. — снова засопела Вася и вжалась лицом мне в живот. Я гладила тёмные кудри и мыслями уносилась всё дальше от нашей деревеньки.

Пушану схоронили, поставили камень с письменами, которые я не уразумела. На могилку мы пришли с Аглаей после всех, и лекарка была мрачна словно туча.

— Степан ведёт себя как курица трусливая. — ругалась наставница. — Решил, что имеет право запереть тебя в избе из-за этих зверей. Дуболом старый.

— Не ругайся, Глаша. Не запрёт. Никто не запрёт. Мы с тобой птицы вольные. — усмехнулась я и сжала морщинистую руку.

Дошли мы до могилки. Было на этой поляне много камней, да большинство мхом поросли.

— Бедная Пушана. — выдохнула я и присела, оставляя букет полевых цветов на свежей могилке.

— То судьба её была, значит. Не жалей мёртвых, Ксения. Жалей живых.

Отчего-то эти слова, такие простые и тысячу раз произнесённые, от Аглаи звучали как ценный урок. Я кивнула, всхлипнула. Простояли мы так долго, слушая птиц и шелест листвы. Хорошее это место было, спокойное.

— Тут меня схорони. — сказала вдруг Аглая, и я вздрогнула. — Спокойное место, доброе.

— Тебе сюда ложиться ещё не скоро, Глаш. Куда я без тебя, спасительница моя?

— Егоза. — покачала головой Аглая и улыбнулась. — Пошли, нам ещё последние в этом году травы собрать нужно успеть дотемна.

Скоро дни потекли как раньше. Траур спал, деревенские стали жить дальше. Только в доме старосты больше не вернулось всё на прежний лад.

Близняшки теперь стали за хозяек. Люба, в силу характера, приняла эту роль быстро. Слушался её и мальчишка-слуга, и Вася. Видела я, что домашние дела ей в радость, и вмиг она стала даже выглядеть старше. Невеста совсем, хотя одних годков с нами.

После слов Степана, брошенных в горе, отношения наши подостыли. Как я и боялась, не прошло бесследно упоминание о волках и моей с ними связи. По Дикому полю расползлись слухи, и скоро вся деревня знала: через год уеду я к самим Моровеям в столицу и буду волчков рожать, как любая нормальная баба.

Да только мне от этих пересудов тошно становилось до кома в горле. Всем, кто косо смотрел, хотелось выдрать любопытные глазки. А самого Ермака вспоминала я не иначе как с проклятиями.

Благодарна я была судьбе лишь за Василису. Она, втайне уже от сестры и отца, продолжала бегать к нам с Глашей и рассказывала все досужие сплетни. Любка, что резко выросла, перестала приходить в наше тайное место у реки, и стало оно только наше с Васей.

Уже заканчивалась осень, что здесь называли Березнёй, и мы сбежали ото всех посидеть на берегу реки. Вася была тише, чем всегда, и я долго уговаривала её поделиться.

— Руся заболел? — гадала я уже несколько минут.

— Нет, он здоров как бык. Орёт только постоянно, но отец говорит, что мы такие же были. Беспокойная кровь. — с нежностью улыбнулась Василиса. Я рада была, что она, умница, не повесила на брата вину за материну смерть.

— А что ж тогда? Любка задирает?

— Я её сама задеру, коли надо будет. — она показала язык, но тут же тяжко вздохнула. — Отца разговор утром послушала с кузнецом. Сватают меня за него. В конце Листопада пришлёт сватов.

Я знала в Диком поле только одного кузнеца. И был это толстый вдовый мужик с клочковатой бородой. Выбил он ещё в летнюю пору себе зуб кочергой, да так и ходит шепелявый.

Меня бросило в дрожь.

— Скажи отцу, что не нужно тебе такое счастье. Отошли сватов, откуда явились!

— Простая ты, Ксинька. — улыбнулась Вася вдруг так по-взрослому, что у меня сердце упало. Обе мои подруги повзрослели, одна я цепляюсь за ускользающее детство.

— И что ж? За криволицего пойдёшь?

— Выбора нет. Если пришлёт сватов — пойду.

И было в этом столько обречённости и безнадёги, что просидели мы до заката молча, кидая камушки в буйную реку. Потом Вася ушла, а я осталась смотреть на воду, и мысли несли меня как щепку по течению. Начала я о горькой судьбе Васиной, а закончила хмурым волком.

Подумалось вдруг, а как он живёт свою жизнь? Что у него за беды случаются и где он сейчас ходит? Возмужал ли или так и остался пацаном? Помнит обо мне, деревенской девке, или уже и думать забыл?

Усмехнулась я своей глупости, кинула в воду травы, что в узел завязала в задумчивости, и пошла по берегу до дома.