По велению короля

Часть 4

Проснулась я от холода. Одеяло куда-то исчезло, как и тёплая волчья спина. Спрятав ноги под толстую шерстяную юбку, я обхватила себя руками. Это не помогло. Тело мелко дрожало, но открывать глаза и искать одеяло было лень. Это означало начало нового дня, заполненного тяжёлым трудом. Теперь, когда жар ушёл и на его место пришла слабость, необходимо было думать, как восстановить силы моего рыцаря. Придётся сходить на охоту. Для выздоравливающего мясной бульон, приправленный правильными травами, и питьё, приготовленное из листьев ежевики, малины и цветков ромашки, лучше всякого лекарства. Вот только бы лихорадка за эти часы, что я спала, снова не вернулась. 
Прислушиваясь к тому, что происходит в хижине, я попыталась уловить присущее больному тяжёлое дыхание. Ничего. Тишина. Неужели…
Отчаянно труся, я слегка приоткрыла глаза.
Еле пробивавшиеся сквозь занавешенные окна солнечные лучи освещали хижину. Лежанка находилась в полумраке, но я смогла разглядеть Баламута, мирно спавшего у её изголовья.
- Предатель, - я зябко повела плечами.
- Скорее сторож.
Сначала я подумала, что это мне послышалось. Приподнявшись над своей импровизированной постелью, я встретилась с внимательным взглядом мужских глаз.
Вздох облегчения вырвался из моей груди: хвала Господу, он жив! 
- Как вы себя чувствуете, милорд?
- Как будто побывал в преисподней.
Я невесело усмехнулась:
- Это недалеко от истины. Лихорадка долго не отпускала вас. Я едва не перестала надеяться.
Несколько мгновений он просто смотрел на меня немигающим взглядом. Затем отвернулся и уставился в потолок.
- Как долго я здесь?
Поднявшись, я расправила юбку и подошла к лежанке. Баламут навострил уши, но глаз не открыл.
- Пять дней. - Склонившись, я потрогала лоб моего пациента. Он был мокрый от пота, но не горячий. – Опасность миновала. Теперь вы поправитесь.
Я улыбнулась, глядя на заросшее щетиной осунувшееся лицо. Синяки под глазами, впалые щёки… но даже с ними мой рыцарь выглядел греховно красивым.
- Где Сэм? – спросил он, нахмурившись.
- Совсем рядом, вон за той стеной, - махнула я в сторону очага.
Неожиданно мужчина издал тихий, протяжный свист. В ответ со стороны улицы послышалось лошадиное ржание. Баламут вскочил на ноги и зарычал на очаг. Я засмеялась.
- Вы должны быть благодарны своему коню, мой господин. Он спас вам жизнь.
- И не в первый раз, - тихо проговорил его хозяин. 
- Могу я узнать ваше имя, милорд?
Ни кто он, ни откуда, ни куда направлялся – этого я знать не хотела. Только имя – для меня этого будет вполне достаточно.
Его веки уже сомкнулись – усталость брала своё. И, когда я уже думала, что он снова уснул, мужчина произнёс: 
- Зови меня Эдвин.

Он быстро поправлялся. Два раза в день – утром и вечером – я делала перевязку. Эдвин мужественно сносил все мои манипуляции с бинтами и мазями. Жара больше не было, хотя противовоспалительное питьё я вливала в него с завидным упорством. На третий день он наотрез отказался его пить, и мне пришлось хитрить, добавляя нужные травы в пищу. Ещё через день, не слушая моих возражений, Эдвин встал на ноги. Опираясь на меня, он сделал несколько осторожных шагов по хижине, и, только когда туго перевязанное бедро начало кровоточить, вернулся в кровать. На следующий день он заставил меня отвести его к Сэму.
Умница Сэм покорно сносил все тяготы жизни в импровизированном стойле. Я натаскала сосновых веток, чтобы ему было теплее, и каждый день выводила погулять - конь не должен застаиваться. Ел он всё, в том числе лежалое сено, морковь и яблоки. Ещё я носила ему размоченный в воде хлеб. Мне показалось, что Эдвин остался доволен его состоянием, и за Сэма я больше могла не беспокоиться.
В день, когда Эдвин очнулся, мне удалось подстрелить крупного зайца, и на нашем столе, помимо овощей, теперь всегда было жаркое. А сегодня вечером возвратившийся из леса Баламут положил к моим ногам жирного тетерева. 
Эдвин от удивления присвистнул:
- В жизни не видел ничего подобного. Как тебе удалось приручить волка?
Впервые он спросил о чём-то, что касалось меня. Мы вообще мало разговаривали: Эдвин берёг силы, а я боялась показаться излишне любопытной. Нельзя сказать, что я не делала попыток узнать, кто он и откуда, но мой рыцарь либо уходил от ответа, либо делал вид, что не слышит меня. В конце концов, мне пришлось оставить его в покое. Я делала для него то, что делала бы для любого другого человека, попавшего в беду. И если Эдвин не желал говорить о себе, значит, и мне нет необходимости о нём знать. В то, что он мог оказаться разбойником, я не верила. Не то чтобы я хотя бы раз в жизни видела живого разбойника…
- Не мне, а Жакобу. С тех пор, как убили мать Баламута, он у нас что-то вроде приходящего домашнего питомца.
- Жакоб – твой муж?
- Что вы, милорд! – Я страшно смутилась. – Он мне как дядюшка. И это его дом.
- Я вроде бы никого, кроме тебя, здесь не видел, - заметил Эдвин неуверенно.
- Жакоб теперь живёт в замке, - улыбнулась я. Тёмная бровь взметнулась вверх, выражая интерес:
- И как далеко отсюда до замка? 
- Чуть меньше лиги. Это если идти напрямик через лес. А если вернуться к дороге – в два раза больше.
- Я так и думал. 
Похоже, сегодня Эдвин был расположен к разговорам, и я решила воспользоваться предоставленным мне шансом.
- Вы направлялись в Дуаерский замок? – Меня не смутило, что он не ответил, и я продолжила: - Опасно было съезжать с дороги. Особенно путнику, не знающему здешних мест.
- У меня не было выхода. Рана начинала беспокоить...
Наконец-то хоть что-то…
- Где вы были ранены?
- Недалеко от Бромхерста. - Замок Бромхерст находился на юге. По дороге до него была неделя пути. Через лес – дня на два быстрее. Если Эдвин в какой-то момент решил съехать с дороги, он вполне мог заплутать, растянув своё путешествие. - Вепрь неожиданно бросился на нас с Сэмом, когда я седлал его после привала. 
- В тех краях подобное не редкость. У нас на севере основную опасность представляют горные львы и волки.
- Если все они такие, как твой, то опасность эта явно преувеличена.
Я с удивлением воззрилась на Эдвина. Его улыбка была так же неожиданна, как и смеющиеся тёмно-синие глаза. В животе вдруг стало щекотно. Я засмеялась:
- Баламут - единственный в своём роде, милорд. Боюсь, среди своих он считается изгоем.
- По-моему, в этом вы с ним схожи. - От веселья не осталось и следа. Эдвин внимательно следил за моей реакцией.
Его вопрос вернул меня на много дней назад – к тому, от чего я убегала. Если изгой – это человек, отлучённый от того, что ему было дорого, то да – я изгой. Но если Баламут скитается вынужденно, то я скитания принимаю как благо. 
- Нет, милорд. У нас совершенно несхожие истории, - тихо ответила я.
- Расскажи свою.
- Вы не найдёте в ней ничего интересного. 
- И всё-таки, - Эдвин подтянулся на руках, поудобнее устраиваясь и явно рассчитывая на продолжение разговора. Румянец уже возвратился на его щёки, взгляд потемневших глаз выражал заинтересованность. – Молодая девушка. Вдали от людей. Это наводит на размышления.
- Какие же?
- Либо ты сторонишься людей, либо люди не ищут с тобой встречи. 
- И что если так? – Мне было непонятно, к чему он ведёт.
- В любом случае для этого должны быть веские основания.
- А может, я ведьма? – Я попробовала обернуть наш разговор в шутку.
- Это бы многое объясняло, но я так не думаю. - Эдвин не поддержал моего настроя. - Ты слишком похожа на ведьму, чтобы быть ею по-настоящему. Живёшь одна. Разбираешься в травах, - он начал загибать пальцы. - Умеешь врачевать. В друзьях у тебя волк. Ну и вдобавок ты красива, и красота твоя ослепляет. 
От изумления у меня отнялся язык. Я не знала, как реагировать на его слова: то ли возрадоваться, что он считает меня красивой, то ли оскорбиться из-за его анализа.
Эдвина мой растерянный вид явно позабавил. Он негромко рассмеялся, и смех этот был подобен его голосу: низкий и бархатный.
- Не бойся, девочка! Даже если это так, тайну твою я не выдам. 
- Я не ведьма! – выкрикнула я, разозлённая его весельем. - И я вам не девочка!
- Знаю. – Неожиданно он перестал смеяться и впился в меня глазами. Поражённая такой переменой, я застыла на месте. – Я знаю, что ты не девочка. Вернее, вижу. Ты прекрасная юная девушка, и я не могу отвести от тебя глаз. Порой я сомневаюсь, что ты реальна. И я ума не приложу, почему ты живёшь в лесу совершенно одна.
- Что? – оторопело переспросила я.
- Ты не из сервов, - продолжил Эдвин. - И тем более не крестьянка. У тебя правильная речь, благородные манеры. Твои руки хоть и привыкли к работе, но недостаточно грубые, чтобы принадлежать кухарке или ткачихе. Я бы предположил, что ты послушница, но здесь, на севере, нет ни одного монастыря. 
Пока он говорил, его проницательный взгляд не отпускал меня из виду. Я чувствовала себя птицей, пойманной в силки. 
- Я хочу знать твоё имя. 
Это была не просьба, а приказ. Я вспыхнула, не привыкшая к такому обращению, но довольно быстро овладела собой: не хватало, чтобы Эдвин догадался, кто я на самом деле.
- Эсти. 
Тёмные брови удивлённо вскинулись:
- Эсти? Имя необычное, но тебе идёт. Кто твои родители? - Он совершенно точно не собирался оставлять меня в покое. – Впрочем, можешь не отвечать. – «Хвала Господу!» - Скорее всего, ты побочная дочь мелкого дворянина или самого графа Дуаера.
- Как вам будет угодно, милорд. - С презрительной усмешкой я склонила голову. Надеюсь, он никогда не узнает, насколько близко подошёл к истине.
- Прости, если обидел тебя. Но не всё же тебе одной удовлетворять своё любопытство.
Значит, всё-таки мои жалкие попытки вывести его на откровенный разговор не остались незамеченными. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Проницательность Эдвина поражала, да и жизненного опыта ему по сравнению со мной было не занимать. Этот опыт и врождённое чувство собственного достоинства делали его искушенным и свободным в общении, к чему я совершенно не привыкла. И пусть до этого никто не позволял себе в отношении меня подобных вольностей, я не верила, что Эдвин способен меня обидеть. 
После я часто вспоминала этот наш разговор. Особенно ту его часть, где Эдвин называл меня красивой. Словно наяву я видела его мужественное лицо, обращённый на меня пронзительный взгляд вмиг потемневших глаз. И ещё его голос… Я впервые услышала в нём восхищение и - что поразило меня больше всего - нежность. Никто из мужчин никогда не разговаривал так со мной. Даже отец. 
Будучи не в состоянии разобраться, почему всё это так сильно меня взволновало, я долго не могла уснуть и проснулась совершенно разбитая.