По волне моей памяти

Глава вторая

29 декабря, первая половина дня

Завтрак она благополучно проспала, но, постучавшись в столовую со служебного входа, была впущена и накормлена кашей и омлетом. Неизменная тетя Нина даже сыру порезала, зная, что Саша любит есть кашу с сыром, и какао с пенкой налила. От этой заботы Александра Викторовна снова почувствовала себя маленькой девочкой с косичками, впервые приехавшей в «Малеево». Тогда ее восторгало все – и огромная елка в холле, и вторая, поменьше, в столовой, и накрахмаленные белые скатерти, добрые официантки, которые уговаривали ее поесть: она в детстве ела очень мало, хоть особо худенькой никогда не была.

Чаще всего папа ездил с Шурочкой один – маме редко давали отгулы, а он как человек творческой профессии всегда мог взять отпуск или работать дома, и проблем у Виктора Александровича с дочкой было две: заплетать косы и кормить. Он не то чтобы не умел плести косички, это как раз получалось вполне, только вот волосы девочки в руках отца почему-то электризовались, и он никак не мог соорудить на ее голове что-то более-менее нормальное. Сама Саша заплетаться не умела класса до шестого, поэтому просто расчесывала волосы и завязывала их в хвост. Выходило не сильно аккуратно, поэтому девочка частенько ходила растрепанной, пока чья-нибудь мамочка не причесывала ее более прилично. Особенно любили это делать мамы Шуркиных друзей-мальчишек. Да, именно они всегда звали ее Шурка или даже Шурик, а папа и мама ласково Шурочкой и очень редко – Александрой, когда девочка что-то сильно набедокурила. Сашей она стала потом – в институте. Там почему-то никто не называл ее Шурой, хоть она именно так представлялась по привычке.

В общем, с косами более-менее справлялись, а вот с кормлением…

Поесть девочку уговаривали всей столовой. Сидевший с ними за одним столом актер Дживаншиев даже фокусы карточные показывал, лишь бы Саша поела.

Один раз на обед давали осетрину, а Саше абсолютно не понравилось желтое желе вокруг рыбной косточки, и она есть наотрез отказалась.

– Глупенькая, это же осетрина, – папа пытался уговорить дочку съесть деликатес.

– Надоела мне ваша осетрина, – девочка была непреклонна. Фраза повисла в воздухе, и все стали коситься на Виктора Александровича, а он покраснел и как-то стушевался.

Это потом, став взрослой, Саша поняла, в какое неловкое положение поставила отца своим заявлением – осетрина стоила очень дорого, да и достать ее было сложно, а тут такая пигалица заявляет «надоела»… так что папа тогда пережил несколько очень неприятных минут[1].

Позавтракав, Саша поблагодарила тетю Нину, до сих называвшую ее деточкой и миленькой, хотя деточке вот-вот должно было исполниться сорок. Впрочем, свой возраст Александра Викторовна совсем не ощущала. Это лет в десять, увидев, как мама, которой на тот момент было как раз немного за сорок, занимается утром физкультурой, Саша подумала про себя: «зачем это надо, ведь она уже старая», а сейчас, сама подойдя к этому рубежу, чувствовала себя молодой, можно даже сказать, юной.

– Иди, деточка, отдохни или погуляй, – напутствовала Сашу пожилая официантка. – Погода смотри какая – снежок и не холодно.

– Спасибо, тетя Ниночка, – улыбнулась та, – наверное, в самом деле выберусь в лес. – Она вышла из столовой и поднялась к себе.

Одеться, взять лыжи, и вот уже ворота Дома Творчества остались позади, теперь пройти пару улиц – и лес.

Легко скользя по утоптанной лыжне, Саша снова погрузилась в воспоминания.

– Папа, там по телику «Четыре танкиста» все смотрят, – голос Шурочки звучал просительно-жалобно, но Виктор Александрович на эти уловки не поддавался.

– Телевизор можно смотреть дома, а мы приехали дышать воздухом, живо в номер одеваться, – иногда он мог говорить таким непреклонно-железным тоном, что не ослушаешься.

Надев комбинезон и валенки, девочка покорно шла следом за отцом к машине. Они доезжали до опушки леса и только там переобувались и вставали на лыжи. Было два круга – большой на десять километров и маленький – на шесть. А еще горки, а еще «подрыв железки» и встреча на высоковольтке со «связным» дядей Колей, который непременно угощал Шурку театральными леденцами. «Эшелоны подрывать» они стали позже, когда Саше было лет двенадцать–четырнадцать. Виктор Александрович, встретивший войну одиннадцатилетним мальчишкой и бывший подрывником и связным в партизанском отряде, собирал компанию таких же, как его дочь, подростков, и вел их к проходившей в лесу узкоколейке, по которой практически не ходили поезда. Там он учил ребят по всем правилам окапываться и «подкладывать мины». Потом некоторое время все лежали в снегу – ждали «взрыва» (и ели сушки с рафинадом), «пустив поезд под откос», уходили в леса «без потерь». Всем очень нравилась эта игра, и иногда с ребятами даже ходил еще кто-нибудь из родителей.