По волне моей памяти

Глава пятая

31 декабря, утро

Солнце светило сквозь не плотно задернутые шторы прямо в лицо, и Саша слегка поморщилась. Она была «совой», вставать рано не любила и не умела. Бывали, конечно, моменты, когда поднималась ни свет ни заря на летучку в редакцию, к врачу или в храм, но это раз в неделю, а то и реже, а тут – каждый день. Завтрак в «Малеево» подавали с девяти до десяти, и в половине одиннадцатого, в общем, еще тоже можно было поесть в столовой, а не стучаться через служебный вход, но для нее и это время было ранним. Александра Викторовна привыкла дома ложиться спать в три-четыре часа утра, редко в два, и вставала ближе к полудню. Даже когда обе дочери жили с ней, они всегда сами собирались в школу, а потом и в колледж/институт и, только уходя, целовали сонную маму, получая в ответ ее поцелуй и благословение. Деньги на карманные расходы Саша выдавала девочкам с вечера, или они самостоятельно брали у нее из кошелька оговоренную сумму, никогда не позволяя себе лишнего.

Встав с кровати, она иногда сразу садилась к компьютеру, если нужно было что-то сделать срочно. Не имея привычки вести ежедневник, порой вспоминала о неотредактированной или ненаписанной статье, когда уже совсем засыпала. Тогда в полусне забивала заметку на телефон, и, едва вскочив, «подчищала долги». Много раз выслушивая от родителей и близких подруг, что так нельзя, это неправильно, надо раньше ложиться и раньше вставать, кивала, поддакивала и делала по-своему. Ну, не могла Саша лечь раньше, если организм просыпался и начинал адекватно соображать после пяти вечера, и это – в лучшем случае. Обычно ее творческая активность начиналась часов в девять-десять, когда большинство зевает и собирается укладываться на боковую.

Виктор Александрович тоже ложился поздно, но совершенно спокойно вставал и в шесть утра, и в девять, а Людмила Ивановна вообще была «жаворонком» и частенько ругала мужа за поздние посиделки. Она укладывалась спать не позднее десяти-одиннадцати вечера и все время жаловалась, что в спальне душно, а открыть дверь нельзя – в гостиной горит свет и работает телевизор. В конечном итоге отец с дочерью перебазировались с телевизором «Юность» и печатной машинкой на кухню, а позднее Виктор Александрович сделал себе на кухонной лоджии кабинет, и, бывая у родителей, Саша зависала там со своим ноутбуком.

Уснув предыдущим вечером довольно рано (по ее меркам), около двух, Саша проспала восемь часов, но все равно не чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Потому решила на завтрак не ходить, повернулась на другой бок и постаралась снова заснуть, но не получилось, к тому же вдруг захотелось есть.

Приняв душ и одевшись, она уже собралась идти в столовую, потом неожиданно для самой себя достала из сумочки тушь и слегка подкрасила ресницы, а уютные тапочки сменила на туфли на каблучке. «Что бы это значило? – спросило Сашу ее собственное отражение в зеркале, которым она осталась довольна. – Сама не знаю», – пожав плечами, она закрыла дверь на ключ и, крутя брелок на пальце, направилась в сторону лестницы.

– Доброе утро, Сашенька, вы сегодня рано, – Наум Маркович встал из-за стола, поцеловал молодой женщине руку и подвинул стул. – Оленька просила принести ей завтрак в номер, а Георгий уже умчался куда-то, едва перекусив, – пожилой литератор сходу доложил обстановку, одновременно наливая в чашку Саше какао и подвигая к ней поближе тарелочку с сыром и маслом. – Сейчас Тамарочка гренки принесет, обещала. – Он улыбнулся при виде спешащей к их столу официантки. – А вот и она.

– Спасибо, – Саша кивнула соседу и улыбчивой Тамаре и принялась намазывать теплую гренку маслом. – Такие бутерброды делала в детстве моя мама. Тосты с сыром и какао с пенкой. Моим детям повезло меньше, они готовили себе завтрак сами.

Наум Маркович быстро съел бутерброд, взял тарелки и пошел кормить свою Оленьку «пока гренки теплые», а Саша вдруг совершенно ясно услышала, как мама поет на кухне про пять минут, и почувствовала запах тех самых тостов, из детства.

Тосты с сыром и какао на завтрак были неизменными – шла Шурка в школу от бабушки или ехала из родительского дома, менялись только радиопередачи. Дома они завтракали под «Опять двадцать пять»[1], а у бабушки она только вставала под «Пионерскую зорьку»[2], которая начиналась в семь сорок. Школа была в десяти минутах ходьбы от бабушки и в часе езды из Бескудниково, где Виктор Александрович получил квартиру в новостройке.

Бабушке специально был куплен импортный тостер, и Людмила Ивановна долго учила ее им пользоваться, но в конечном итоге Шура гренки делала сама – у Елены Сергеевны они или подгорали или получались совсем белыми. Больше всего девочка любила мазать теплый тост маслом, оно растекалось по кусочку хлеба и тут же исчезало, и можно было намазать еще, а потом слизывать языком теплые лужицы масла, появлявшиеся в неровностях тоста.

Мама обычно тосты делала сама, и масла на них было совсем капельку, потому что «много жирного вредно», а бабушка считала, что кашу, а уж тем более кусок хлеба, маслом не испортишь, и Шурке дозволялось брать столько, сколько тост в себя впитывал. Такие бутерброды ей нравились намного больше маминых, хотя и были, по словам Людмилы Ивановны, жутко неполезными. Бабушка вообще готовила неполезную еду – жарила в суп лук с морковкой, не признавала незаправленных бульонов, и в ее борщах, что называется, ложка стояла; пекла толстенные пироги, в которых было много теста и мало начинки, позволяла деду принять за обедом рюмочку и почитать газету. Шурка тоже вечно читала за столом, бабушка только требовала ставить книгу на подставку и непременно вытирать руки перед тем, как перевернуть страницу.