Поцелуй для Ректора, или неудачница в Академии Магии

Глава 1. Чердак, зелья и приговор

Я никогда не верила в чудеса.

Точнее, перестала верить, когда умерла мать. Она ушла вместе с запахом сушеных трав, мерцанием стеклянных колб и тихим шепотом заклинаний, что наполнял наш дом волшебством. Ее смерть, а следом и отца, перечеркнула мое детство. И чудеса кончились.

Теперь мое "чудо" – это скрипучая лестница на чердак, где зимой ледяной ветер гуляет по щелям, а летом стоячая духота не дает дышать. Мое «счастье» – это грубые руки в мозолях да вечно грязные подолы платья, которые приходится полоскать в ледяной воде проруби. А мое «будущее» – это тетка, что каждое утро будит меня пинком и шипит, что я некрасивая, бесполезная и навсегда останусь на ее шее обузой.

Если бы не зелья, я бы, наверное, давно бросилась с моста в темные воды канала.

Они были единственным, что осталось от матери. Ее старый потрепанный рецептурник, спрятанный под половицей, да несколько пузатых склянок, уцелевших после погрома, который устроила тетка в припадке «очищения от колдовской скверны».

– Илия! – пронзительный крик снизу врезался в сознание, как нож. – Опять за своими вонючими банками? Лучше бы полы домыла, бездельница проклятая!

Я вздрогнула, и рука сама дернулась – едва не опрокинув хлипкую жаровню с тлеющими углями. Пузырек в моих пальцах вспыхнул ослепительным голубым светом и тут же погас, оставив лишь горьковатый запах гари и пепла. Эх. Опять не то. Всегда не то.

Я уже спрятала флакон в потершую холщовую сумку, когда сквозь запыленное стекло окна пробился багровый свет заката. На столе заплясали золотые зайчики, и в горле встал комок бессильной горечи.

Я ведь правда стараюсь. До седьмого пота, до кровавых трещин на пальцах.

Пусть тетка зовет меня «дурнушкой» и «выродком». Пусть соседские мальчишки швыряют камни и идеваются. Пусть сама судьба будто нарочно ставит подножку на ровном месте.

Но когда я отмеряю щепотку сушеного корня, слышу шипение жидкости и вижу, как в колбе рождается маленькое, но мое собственное чудо – я чувствую, что жива. Что хоть что-то могу.

Вчера это что-то, вырвалось на свободу.

Флакон рванул прямо посреди рыночной площади. Не просто громко – ослепительно. Словно крохотная молния, рожденная в моих руках. Синие искры, клубы едкого дыма, треск лопающегося камня мостовой… и он. Ошарашенный мужчина, на чьи начищенные до зеркального блеска сапоги осыпались дымящиеся осколки моего провала.

Не просто мужчина.

Верховный Ректор самой Академии Магии. Маг Эст’Кроу. Живая легенда, чье имя произносят шепотом.

Я не знала, как осталась жива после того, как его взгляд, холодный и острый, упал на меня. Он прожигал насквозь, видя всю мою ничтожность, весь ужас и грязь.

А сегодня он пришел за мной.

Дверь на чердак распахнулась беззвучно, вопреки ржавому крюку. Я обернулась – и кровь застыла в жилах.

В проеме, заполняя его собой, стоял он. Невероятно высокий. Мантия из тяжелого бархата, отороченная серебряными нитями заклинаний, не шелохнулась. Волосы, убранные назад, тронутые благородной сединой у висков, лишь подчеркивали властность и невозмутимость. А глаза… Серые, цвета грозового неба перед бурей.

Я сглотнула комок страха. Мой убогий чердак вдруг съежился до размеров мышеловки, а воздух стал густым и тяжелым.

– Илия? – его голос был низким, обволакивающим и холодным.

– Ддд-даааа… – просипела я, и тут же пожалела, что не провалилась сквозь эти гнилые доски.

– Любопытно, – он сделал шаг внутрь, и половицы под его сапогами не скрипнули, а лишь тихо застонали. Его взгляд скользнул по закопченным колбам, горстям сушеных трав, жалкому огарку свечи. – Ты варишь зелья здесь? В этой… лаборатории нищенки?

Я инстинктивно сгорбилась, но потом заставила себя выпрямить спину. Гордость – все, что у меня осталось.

– Я… экспериментирую.

– Экспериментируешь? – его губы изогнулись в едва уловимой усмешке. – Подобные «эксперименты» не оставляют на мостовой Торговой площади трещин, для заделки которых Совету пришлось отрядить трех рабочих.

– Я не хотела! – слова вырвались сами, опережая мысли. – Это… должно было быть тонизирующее средство для тетки. Она вечно жалуется на усталость и боли в спине…

Он приблизился к столу. Длинные пальцы в перчатках плавно провели над колбами, не прикасаясь, но стекло задрожало, а жидкости внутри заволновались. Даже пламя свечи на полке замерло и вытянулось в ровную нить.

– Ты лжешь. Или… сама не ведаешь, что творишь. Второе, признаюсь, беспокоит куда больше.

Сердце заколотилось, готовое выпрыгнуть. В памяти всплыло другое воспоминание: я, еще ребенок, путаю ингредиенты в маминой мастерской. Громкий хлопок, боль, жар и ожог, располагающийся от ключицы к шее. Моя тайная отметина. Проклятье.

Его взгляд, точный и неумолимый, упал именно туда. Я машинально дернула воротник потрепанной рубахи, пытаясь скрыть шрам.

– Любопытно, – повторил он, и в его голосе прозвучала хищная заинтересованность.

Я замерла, не в силах издать ни звука. В его тихом, размеренном голосе не было ни капли гнева. Но от этого становилось в тысячу раз страшнее.

– Совет Академии рассмотрел твой… инцидент, – наконец изрек он. – С этого дня ты поступаешь в Академию. На особых условиях. Ты – моя личная ученица.

Мир перевернулся с ног на голову. Я вытаращила глаза, не веря ушам.

– Что? Но… я же не маг! У меня нет дара! Я ничего не умею! Меня даже на порог не пустили бы!

– Ошибки подобного масштаба, не совершаются по незнанию или случайности, – отрезал он, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. – В тебе что-то есть. Что-то, что рвется наружу. Мы это выясним. И поверь: для тебя же будет лучше, если это сделаем мы, а не кто-то другой, кто начнет интересоваться тобой всерьез.

Он говорил спокойно, но каждое слово было приговором. И я поняла... Поняла, что у меня нет выбора. Никогда и не было.

Вечером я сворачивала свои жалкие пожитки. Смехотворный узелок с парой застиранных платьев, спрятанный рецептурник и несколько драгоценных склянок, обернутых в тряпье. Тетка стояла на пороге, заложив руки на бедра, и смотрела на меня взглядом, полным ядовитого облегчения.