Поцелуй для Ректора, или неудачница в Академии Магии

Глава 8. Совет

от лица Эст’Кроу

В этот раз, зал Совета был больше похож на гробницу – холодную и бездушную. Идеальная среда, чтобы задушить любую живую правду под тяжестью вежливых, отточенных фраз. В этот раз все захотели собраться уже без присутствии Илии, чтобы вновь обсудить ту же, по их мнению, проблему.

Я занял свое место во главе длинного стола, чувствуя, как десятки взглядов впиваются в меня. Каждый из этих людей – магистры, деканы, представители знатных семей, ждали моего промаха, предвкушая, когда же я, наконец, оступлюсь.

Первым поднялся Аарем. Его улыбка – учтивая, но оттого не менее хищная – резала глаза.
– Уважаемые коллеги, – его голос был мягким, но в этой мягкости не было ничего хорошего, – разве мы можем и дальше позволять себе закрывать глаза на череду тревожных событий, потрясших нашу Академию? Взрыв в алхимической аудитории, странные пространственные аномалии, массовые жалобы родителей… И все это с пугающей точностью совпадает по времени с появлением в наших стенах одной, весьма специфической студентки.

Я не подал и виду, хотя внутри все закипало от холодной ярости. Он играл красиво, выставляя меня безрассудным упрямцем, ставящим под угрозу вековые устои.

– Совпадение, Аарем, как я уже говорил в прошлый раз, – произнес я ровно, глядя ему прямо в глаза, – сколь бы зловещим оно ни казалось, не является никаким доказательством вины.

– Возможно, – легко согласился он, ни на мгновение не теряя своего спокойствия. – Но как тогда вы объясните тот факт, что именно в присутствии этой девушки магические сбои и аномалии проявляются с пугающей частотой и силой? Скажите нам откровенно, Эст’Кроу, уверены ли вы, что контролируете ситуацию? Или, быть может, ситуация начинает контролировать вас?

Вопрос был отточенной ловушкой. Любой мой ответ – будь то уверенное «да» или осторожное «нет» – тут же был бы истолкован против меня. Я позволил тягостной тишине нависнуть в зале, давая каждому прочувствовать ее вес.

– Контроль, уважаемый коллега, – это самая опасная иллюзия, которую мы можем себе позволить, – наконец ответил я, спокойно и негромко. – Академия магии никогда не была и не будет безопасным инкубатором. Это – живой организм, место силы. И она, как любая стихия, сама решает, кого впустить в свою обитель, а кого – отторгнуть.

По залу пробежал ропот недовольства. Я видел, как глаза Аарема чуть сузились, в них мелькнуло удовлетворение: он ждал именно этого – что я позволю себе уйти в философию там, где от меня требовали сухих фактов и железных гарантий.

– И все же, – продолжил он, мягко наращивая давление, – Совет не может бесконечно игнорировать растущие риски. Родители наших учеников, особенно из самых… влиятельных семей, требуют не только объяснений, но и действий. А если их требования не будут удовлетворены, они могут потребовать и более радикальных мер. Вплоть до вашей отставки.

Последнее слово повисло в воздухе. Несколько магистров, лояльных Аарему, переглянулись, ясно давая понять, что это их совершенно не смущает.

Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, я поднялся с кресла. В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сфер.
– Совет, – произнес я, и мой голос прозвучал низко, – имеет полное право ставить под сомнение мои методы. Но не мою преданность Академии. Я привел в эти стены большое количество учеников. Я поднял это место из руин после Войны Пепла. И я не позволю никому превращать ее священные залы в поле для ваших мелких политических игр.

На мгновение наши с Ааремом взгляды скрестились, словно клинки. И в его глазах я увидел не гнев, а наслаждение – чистый, незамутненный азарт охотника, наконец-то загнавшего зверя в угол. Для него это была увлекательная партия. Для меня – изматывающая необходимость, битва за нечто большее, чем просто пост.

– Мы продолжим пристально наблюдать за ситуацией, – наконец, устав от противостояния, подвел черту председатель Совета, старый маг Канил. – И, возможно, инициируем внутреннюю проверку деятельности администрации.

– Разумеется, – я слегка склонил голову, демонстрируя формальное уважение, хотя внутри бушевала ярость.

Проверка. Это означало, что они будут копать глубже. Что Илия окажется под прицелом еще десятка любопытных глаз. Что ее и без того шаткое положение станет еще более уязвимым.

Когда заседание завершилось, и зал постепенно опустел, я задержался на несколько мгновений в одиночестве. Холодный белый мрамор стен отражал мое собственное лицо – холодное, непроницаемое, как маска. Я видел в этом отражении того, кем они все привыкли меня видеть: безупречного стратега, безжалостного ректора, человека, для которого чужие судьбы – всего лишь пешки на шахматной доске.

Но стоило в памяти всплыть ее взгляду – тому самому, растерянному, полному упрямства и до безрассудства честному, – эта тщательно выстроенная маска тут же давала трещину.

Почему именно она? Почему я снова и снова встаю на ее защиту там, где мог бы просто позволить безжалостному Совету перемолоть ее, как перемалывали десятки других? Я твердил себе: «Она – ключ к разгадке происходящего. В ней скрыта сила, которую мы не понимаем. Она может быть опасна». Но чем чаще я повторял эти слова, тем более пустыми и надуманными они мне казались.

Неужели это… чувство? Слишком живое, слишком теплое, слишком человеческое для того, кто десятилетиями держал собственное сердце под замком?

Я сильно сжал руки за спиной, пытаясь подавить нарастающее раздражение. Нет. Не может быть. Она – всего лишь студентка. Случайность. Проблема, которую необходимо решить, а не защищать с таким фанатичным упорством.

И все же… всякий раз, когда я представляю, что кто-то из этих прожженных интриганов протянет к ней свою грязную руку, во мне просыпается нечто первобытное, готовое разорвать в клочья любого, кто посмеет к ней приблизиться с дурными намерениями.

Я не понимаю, что именно тянет меня к этой девушке. Не понимаю природы этой странной, навязчивой связи. Но я знаю одно: если это и вправду слабость, то она – самая опасная из всех, что у меня когда-либо были. Потому что впервые за долгие годы я готов ради кого-то сжечь не только свою репутацию, но и все, что так тщательно выстраивал всю свою жизнь. И это пугает куда больше, чем любые интриги Совета.