Поцелуй или жизнь. Охота на невесту (3 книга)

6.6

Она сидела, низко склонившись над неприметным холмиком, что больше всего походил на сплющенную непогодой и людскими сапогами, несуразную кочку. Хоть вокруг на целые мили простиралось старинное кладбище, это точно была не могила… Никому и в голову не пришло бы, что под ней покоится куда больше, чем бренное, мертвое тело — здесь покоилась душа. Молодая, яркая, горящая душа, которая могла бы парить под самыми облаками, упиваться любовью и восхищением, светиться счастьем, излучать свет и тепло… но она погасла, безвременно и безвозвратно, из-за роковой мелочи. Зачем было приходить сюда? Была ли ей когда-то дорога Гертруда? Возможно, нет, но здесь она могла дать волю слезам, хоть на минуту проявить слабость и оплакать материнскую любовь, которую ей так и не суждено было узнать...

— Я, конечно, знал, что ты затаилась где-то поблизости, но и не предполагал, что встречу тебя здесь, — раздался у нее за спиной давно знакомый, хрипловатый голос, словно владелец сорвал его в далеком прошлом и с тех пор зловеще хрипит… правда, это мало кто замечает, ибо все внимание перетягивает на себя на первый взгляд непривлекательная, простовато-крестьянская внешность, но то и дело прорывающиеся аристократические повадки цепляют своим несоответствием общему виду, не отпускают взгляд и интригуют.

— Вы, лорд, еще не перестроились с манеры общения Жоффрея дю Голэ или мы с вами уже на “ты”? Так мы, вроде, в одной постели не просыпались и вместе до чертиков не напивались, с чего нам брататься? — бросила в ответ язвительную фразу и сама подивилась беспричинной злости, взбеленившейся в душе при появлении постороннего. Хотя… нет, была у ее злости причина, но она под страхом смерти не признала бы ее!

— О, что я слышу, леди Ивенстнесса прониклась любовью к формализму и этикету? Не припомню за тобой такого, а знакомы мы… Создатели, не дайте соврать, лет пять, не меньше. Помнится, я был немало удивлен, поймав за руку девчонку, торговавшую сушеной рыбой на центральном рынке без разрешения, и выяснив, что это далеко не обычная побродяжка, а не много не мало — член организованной преступной банды из трех юных неприкаянных бастардов.

— И поступили вы вовсе не как наместник Приморского края, а как великодушный лорд южных кровей: помогли трем ублюдышам хоть здесь найти кров и жить честно… а потом еще и корабль снарядили, когда меня украли порсульские корсары. Ладно, признаю, не чужие мы. К тому же, думаю, скоро вы станете мужем хозяйки Северного Предела, моей кузины и лучшей подруги…

— И дядей твоего ребенка, не так ли, Иви? — пытливый взгляд водянистых, блеклых глаз собеседника впился в нее, не отвернуться, не солгать… Иви передернуло: отчего-то она была уверена, что при жизни Жоффрей дю Голэ так не смотрел, а вот старший сын сэра Гвейна Благородное Сердце… да, это был именно его взгляд.

— Так это… это правда вы? Но как?! Как вы были одновременно и наместником здесь, и управляющим в Гранте, и Франсуа в Зеленом Горбе?!

Он молча подвернул штанину и снял с ноги браслет, который Иви, приглядевшись, узнала — именно такой, с вензелями Веридорских, она видела в одной из шкатулок Пенелопы Безжалостной… хотя нет, тот, который хранился у королевы, был явно меньше — женский. Всего несколько мгновений, и перед ней опустился, присев на корточки, вовсе не неотесанный, потрепанный верзила-наемник явно из простолюдин, а самый настоящий демон-полукровка, статный, широкоплечий, смуглый, огромный и смертоносный, но в то же время изящный и завораживающий своей нечеловеческой красотой… да, он был бы безукоризненно прекрасен, если бы длинные, до плеч, волосы вороным крылом не скрыли бы лицо, и Иви знала, что прячется под иссиня-черными прядями.

— Успевать и тут, и там было несложно — крылья мне достались резвые, да и порталы у меня всегда удавались. А вот с маскировкой я бы ни за что сам не справился… без этой «недоделки Себастьяна». В нем осталась частичка Франсуа — Дар Иллюзии, его последний подарок нам, братьям… Иви, скажи мне, только честно, вы же рассказали ему, что его двойник пару раз в неделю мелькает в Зеленом Горбе, он же понял, что это я… но он не пришел, потому что не хотел видеть меня?

— Нет! Конечно, нет! — горячо воскликнула она и, совсем не свойственно для себя, кинулась ему на шею, чуть не свалив на землю, обняла и, шмыгнув носом, уткнулась крепкое мужское плечо. — Франсуа был счастлив, узнав, что ты жив… но он боялся, что, раз твой демон наконец расправил крылья и вошел в полную силу, ты разглядишь, что у него счет идет на года и даже на месяцы. Знаешь, он… — еще один неподобающий леди шмыг. — Он хотел умереть тихо, в одиночестве, чтоб никто, даже мы, точно не знал, когда и где он ушел в Царство Мертвых. Он же уже собирался уходить, сразу после совершеннолетия Галахата, ему оставался месяц, не более… Он даже написал прощальное письмо Бастарду Тьмы.

— Значит, королева все-таки рассказала ему правду об отце.

— Скорее подтвердила очевидное и окончательно искоренила все сомнения. Мне этого не понять, но Франсуа очень печалился из-за того, что так ни разу и не назовет Гарета отцом… Но он никогда не открылся бы ему, потому что Бесноватый не дурак и не слепец, он бы все понял, все узнал… а Франсуа не хотел, чтоб его спасали из последних сил, чтоб страдали вместе с ним, чтоб его оплакивали, чтоб за него мстили. Он хотел просто уйти, тихо, безвестно, с надеждой, что он со временем сотрется из памяти даже самых близких, — Иви и сама не заметила, как разрыдалась, а Франциск, устроившись прямо на земле и притянув ее поближе, начал успокаивающе поглаживать ее по растрепанным, медовым волосам.

— Ты любила его? — тихо спросил он, готовый услышать историю о внезапной, короткой, несчастной, но все равно яркой и незабываемой любви…

И каково же было его удивление, когда он услышал:

— Нет. Он любил меня… даже не так, он вдохновлялся мной, хотя, подозреваю, для менестреля это, по сути, одно и тоже. Тяжелые судьбы и личные драмы вообще благодатная пища для всякого рода творческих порывов. К тому же Франсуа вырос в благословенном крае, не ведая ни нужды, ни несправедливости, ни жестокости. Естественно, для него было дико слушать наши рассказы о том, как на севере бастардов заживо забивает и затаптывает толпа, о том, как меня замуровали в монастырской стене, оставив лишь маленькое окошко, смотрящее в темный угол, и давая мне три глотка воды раз в день и горбушку хлеба раз в неделю. Он был… под впечатлением. И конечно же, он пел о своих чувствах. Боги, как же он пел! Это чистейший талант, дар Создателей, ничем не хуже магии! Я слушала его и понимала, что такого менестреля, как он, нет во всем свете, а может, никогда и не будет. Я была счастлива от того, что это я побуждаю его играть и петь, что он расцветает от того, что творит музыку и слагает песни… лютня была для него всем, с ней он жил, а я… а я просто давала ему эту возможность — жить, дышать полной грудью, творить… и как же горько было сознавать, что я при всем желании не могу продлить его дни, дать ему больше, чем отмерено несправедливой судьбой… сознавать, что совсем скоро его голос оборвется навсегда и сам он исчезнет безвозвратно, не оставив ничего…