Поцелуй проклятого

Пролог

Ночь пахла солью и смертью.

Шторм накрыл корабль внезапно, будто само море решило, что пора собрать свою дань. Ветер выл так, что мачты гнулись, как тростинки, и каждый удар волны был похож на удар молота по дереву.

— Держись, чёрт побери! — крикнул боцман, хватаясь за канаты.

— Мы не вытянем! — голос юнги сорвался в истерике. — Море нас сожрёт!

— Замолчи и тяни! — капитан рявкнул, но я видел его глаза. В них был страх. Тот самый, что приходит, когда понимаешь: выхода нет.

Мне было девятнадцать. Молодой, глупый. Я думал, что море — наш друг: кормит, ведёт, даёт ветер в паруса. Той ночью оно показало своё настоящее лицо.

Волны вставали стеной, перехлёстывали палубу, смывали людей, как щепки.

— Риф! Риф по носу! — кто-то орал, но его голос утонул в реве.

— К топорам! Срезать стеньги! Быстро!

Канаты свистели, ладони горели, вода хлестала по лицу ледяной плетью. Корабельный колокол бил сам собой — каждая волна била в бронзу, как в сердце.

— Матерь Божья, спаси нас, — шептал старший матрос, крестясь, — только не так…

Палуба стала скользкой от воды и крови. Кто-то сорвался с рея, упал, ударился затылком о кнехт — не закричал, только широко распахнул рот, и вода тут же смыла его. Капитан на миг прижал лоб к штурвалу, а потом снова вцепился — до костей, до боли.

И вдруг — тишина. На один короткий вздох.

Сердце ударило, и я поднял голову.

Сначала мне показалось, что это тень. Огромная фигура стояла среди волн. Высокий. Широкоплечий. Вода обнимала его по колено, но не сбивала. Он шёл по волнам, как по земле, и шторм склонялся перед ним: волны не падали, а расступались, как шторы.

— Видите?! — завопил матрос у впередсмотрящего. — Святой Боже, он здесь!

— Чёрный моряк… — прошептал боцман, и лицо его вытянулось, как у мертвеца. — Всё. Мы мертвы.

Он повернул голову к нам.

Я не забуду этот взгляд никогда. Глаза светились тусклым, холодным светом, как огни маяка сквозь туман. Не злость. Не жалость. Пустая глубина. Взгляд, в котором нет берега.

Корабль треснул. Хрустнул, как сухая кость.

— Отдаёт киль! — крикнул кто-то.

Вода ударила с такой силой, что меня отбросило к люку, я стукнулся плечом, и в этот миг мачта пошла вбок. Скрип. Визг. Удар. Двоих смяло насмерть. Ещё один, застряв ногой в снастях, тянул руку ко мне:

— Помоги…

Я потянулся — и понял, что сам лечу.

Волна сорвала меня с палубы. Лёгкие вспыхнули болью. Соль обожгла горло. Мир стал холодным, чёрным и вязким. Я вырвался на поверхность, хватая воздух, и увидел его рядом.

Он был ближе, чем я хотел. Лицо — слишком правильное для чудовища, но слишком нелюдское, чтобы быть человеческим. Волосы липли к скулам, капли катились по коже и не тонули — будто сама кожа держала воду. Руки — сильные, как обросшие водорослями корни. И глаза — две бледные лампы в тьме.

— Держись за борт! — кричал с палубы кто-то, кого уже не было.

Он наклонился.

— Ты… мой? — голос низкий, гулкий, будто тьма проговорила в мои кости.

Я замер. Не от холода. От понимания, что ответа у меня нет. Он протянул руку. На пальцах лежали искры — отражения молний на каплях. Я почувствовал, как меня тянет вниз. Не море — он.

— Не смотри ему в глаза! — донёсся откуда-то хрип, и тут же захлебнулся.

Я всё равно смотрел. Меня трясло, зубы стучали, в ушах пульсировала кровь. Где-то ударил гром, вспыхнула мачта, горящий парус взлетел, как тёмная птица, и тут же погас.

Его ладонь почти коснулась моей груди.

И он… улыбнулся. Едва, как шрам. Улыбка была не человеческая: холодная, как кромка ножа. В следующую секунду волна ударила меж нами, перевернула, закрутила. Я ухватил обломок рейки. Его пальцы прошли мимо — в дюйме. И я полетел вниз, в пустоту, а потом — вверх, в воздух, в крик.

Я не помню, как выбрался. Помню только песок в зубах, соль в лёгких и тошноту. Утро было серым. Берег был пуст. Море дышало ровно, как будто ночью ничего не случилось. На линии прилива валялась чья-то шапка, обгоревшая доска и обломок штурвала.

Встал на колени и вырвал. Не от слабости — от запаха. Вода пахла, как она пахнет всегда. А мне казалось, что пахнет телами.

Из всей команды в пятьдесят душ выжил один я.

Прошло тридцать лет.

Мне сорок девять. Руки дрожат, глаза видят то, что остальные не замечают. Люди обходят меня стороной. Говорят: «Сошёл с ума старый матрос».

Пусть. Я знаю правду.

Я видел Чёрного моряка.

Я жив только потому, что он так решил.

И каждый день я просыпаюсь с одной мыслью: он вернётся. Не потому, что я важен. Потому что так решит море. А он — его песнь. И если эта песнь снова поднимется из глубин, город услышит её первым. А потом — я.