Поцелуй тьмы

Глава 1

Валери Вилар.

Любовь всегда приходит красиво. Она не врывается в жизнь с оскалом и ножом у горла — нет, для этого она слишком умна.

Любовь появляется тихо, почти невинно, с мягкой улыбкой на губах и теплом, от которого впервые за долгое время перестаешь мерзнуть изнутри. Она касается осторожно, будто боится спугнуть, шепчет правильные слова, смотрит так, словно в целом мире для нее не существует никого, кроме тебя, и именно в этом ее самое изощренное коварство.

Любовь никогда не показывает клыки сразу. Она ждет. Терпеливо, красиво, почти ласково вплетается под кожу, врастает в ребра, становится частью твоего дыхания, твоих мыслей, твоей крови — а потом, когда ты уже перестаешь различать, где заканчиваешься ты и начинается она, сжимает пальцы на твоем горле и с холодным равнодушием наблюдает, как ты захлебываешься собственной верой.

Наверное, именно поэтому боль от любви всегда ощущается иначе.

Она не режет одним точным ударом. Не убивает мгновенно. Она медленно вскрывает тебя изнутри, слой за слоем, оставляя сердце биться в раскрытой грудной клетке, чтобы ты успела прочувствовать каждую секунду собственного разрушения.

Она не просто ломает — она делает это с такой пугающей нежностью, что ты до последнего продолжаешь называть ее спасением, даже когда уже тонешь.

Я поняла это слишком поздно.

В тот момент, когда открыла глаза и увидела над собой белый потолок больничной палаты.

Сознание возвращалось медленно, мучительно, словно меня не будили, а вытаскивали из черной, вязкой трясины, в которую я провалилась слишком глубоко.

Сначала пришла боль. Тупая, тягучая, тяжелая, как раскаленный металл, вбитый под кожу и забытый там чьей-то жестокой рукой. Боль пульсировала где-то под ребрами, расползалась по телу медленными ядовитыми волнами и с каждым ударом сердца напоминала: я все еще жива.

К сожалению.

В горле пересохло так, будто я наглоталась пепла, язык прилип к небу, а веки казались налитыми свинцом. Я с трудом приоткрыла глаза, и мир встретил меня ослепляющей белизной.

Белый потолок.

Белые стены.

Белые, почти стерильные шторы, чуть колыхавшиеся от холодного воздуха кондиционера.

Все вокруг было слишком светлым, слишком чистым, слишком безупречным — так, будто сама палата пыталась скрыть под этой мертвой белизной то, что на самом деле всегда жило в больницах: боль, кровь, страх и смерть, бродившую по коридорам мягкой, неслышной поступью.

Воздух пах антисептиком, лекарствами и чем-то металлическим — запахом, от которого к горлу тут же подкатил тошнотворный ком.

Где-то рядом тихо, с раздражающей размеренностью, пищал монитор. Кап. Пауза. Кап. Пауза. Этот звук ввинчивался в виски, будто отсчитывал секунды моего жалкого существования.

Я попыталась пошевелиться, и едва не захлебнулась собственным стоном.

Боль вспыхнула мгновенно, пронзая бок так, будто пуля все еще оставалась внутри, медленно прокручиваясь в плоти при каждом неловком движении.

Все тело будто перестало принадлежать мне. Оно было тяжелым, чужим, сломанным. Словно кто-то разобрал меня на части, а потом собрал заново — кое-как, не заботясь о том, чтобы что-то работало правильно.

Я медленно перевела взгляд вниз.

Бледные пальцы. Прозрачная трубка капельницы, уходящая в вену на запястье. Больничное одеяло, натянутое до самой груди. Под ним — тугая повязка, скрывавшая рану, но не способная заглушить огонь, тлевший под кожей.

Стоило только взгляду зацепиться за белые бинты, туго стягивающие мой бок, как к горлу подступила тошнота — вязкая, тяжелая, с привкусом желчи и железа.

Она поднялась так резко, что я судорожно втянула воздух, будто это могло остановить волну, уже подступившую к самому языку.

Бинты.

Слишком белые. Слишком чистые. Почти издевательски белые на фоне той тьмы, что медленно шевелилась у меня под кожей.

Я не сразу поняла, почему не могу отвести от них взгляд. Почему сердце, и без того избитое, вдруг ударилось о ребра с такой силой, словно хотело вырваться наружу. Но потом пришло осознание — медленное, как нож, который не режет сразу, а сначала лишь прижимается к коже.

Рана.

Шов.

Пуля.

Я чувствовала это место даже сквозь слои ткани и обезболивающего — тупую, рваную боль, засевшую глубоко в теле, словно внутри меня оставили осколок ночи, который теперь медленно проворачивали под ребрами.

Казалось, если я шевельнусь хоть на дюйм, шов разойдется, а вместе с ним — и я сама.

Воспоминания ударили резко. Осколками. Разбитым зеркалом, которое я так старательно склеивала годами.

Они возвращались урывками, рваными кадрами, как кошмар, от которого невозможно проснуться. Залитый светом выпускной зал, музыка, от которой мутило, чужие лица, смазанные страхом, и…

Его взгляд — темный, холодный, безжалостный.

Взгляд человека, которого я подпустила слишком близко. Человека, которому позволила забраться под кожу, перепутать ненависть с одержимостью, а боль — с чем-то похожим на любовь.

Он.

Грегори.

Имя вспыхнуло в голове, и меня передернуло так, будто кто-то провел лезвием вдоль позвоночника.

Но нет. Не Грегори.

Германн.

Настоящее имя ударило сильнее пули.

Германн Хартманн.

Оно прокатилось по сознанию глухим эхом, оставляя после себя горечь. Словно все это время я держала в руках ядовитую змею, принимая ее за что-то живое, опасное, но все же понятное — и только в тот момент, когда ее клыки вошли в мою плоть, увидела, кем она была на самом деле.

Пальцы дрогнули поверх простыни. Я медленно, почти через силу, сжала ткань, пытаясь удержаться хоть за что-то реальное, пока мир вокруг плыл мутными пятнами. Белый потолок. Серая стена. капельница. Тонкий писк аппаратуры, будто чье-то чужое, равнодушное дыхание. Запах антисептика въедался в легкие, душил, смешиваясь с металлическим привкусом во рту.