Поцелуй ведьмы

Глава 2. Первые страницы

Элиас Бергер

Утро началось с тишины. Заварив себе чай, принялся за приготовления завтрака. Овсянка, тост с джемом и отварное яйцо. Сегодня я проснулся раньше будильника, мне показалось, кто-то негромко позвал меня по имени из другой комнаты. Хотя я жил один. Но вечером оставил окно приоткрытым. Время близилось к половине седьмого, город только просыпался. Наверняка, меня разбудили звуки с улицы. Вена за стеклом похожа на старую гравюру: линии чёткие, а краски ещё не проснулись.

После завтрака я достал с полки блокнот, карандаш, две закладки и три тома словарей: латинский, старонемецкий и небольшую книжечку с наименованием трав, который мне подарила в свое время бабушка. Я интересовался всем этим еще будучи школьником, поэтому даже сомнения не было, кем я стану, когда придет время.

Я открыл книгу. Первая страница. Чернила местами потекли, как будто женщина писала при сырости, в подземелье или в слишком холодной комнате. Я отметил дату в блокноте: 6 мая 1587. Ниже виднелась следующая запись, тем же почерком, но увереннее, с более широкими мазками.

Я на полях сразу сделал пометки: перевел со словарем насмешливое обозначение священника и нашел значение латинской фразы «молчание есть мое оружие». Интересно. Дальше сверился со словарем: везде шло упоминание ветра. Пока непонятно. Я просмотрел всю страницу, это слово повторялось почти в каждом предложении.

Продолжая читать, я обратил внимание на одно словосочетание и задержал дыхание. «Ведьмин поцелуй», та самая метка, которой так пугали людей. Я пододвинул лампу ближе, раскрыл латинский словарь, потом старонемецкий. Каждую строку я разбирал как хирург шов: медленно и без права на ошибку. В блокноте росли пары: слово и значение, образ и примечание.

Я черкнул: «предвестие казни; поцелуй — это не бесовский обряд». Пока я писал, мысли, как это часто бывало, ушли в сторону. Вчера я говорил студентам, что вера не имеет значения. Лгал. И себе, и им. Вера имеет значение, когда она превращается в приговор. Кто-то когда-то назвал метку «поцелуем ведьмы» — и вот уже поцелуй стал уликой. А человеческое — против человека.

Следующая строка была чуть бледнее, будто ее писали дрожащей рукой.

«Кто его произнес — сгорит первым.»

Последнее предложение, смешанное: половина — на немецком, половина — на латыни и вдруг — с современной транскрипцией, будто кто-то позднее добавил и обновил эту строчку? Я прищурился: вроде бы нет, просто буквы поплыли. А мое воображение добавило лишнего. Я взял лупу, осмотрел чернила — разные слои, но все старые. Ерунда какая-то.

Я сделал глоток остывшего чая и взял книгу в руки. Страница пахла слабым дымом и сухими травами, может быть полынью. Моя бабушка работала с травами, занималась альтернативной медициной. Многие приезжали к ней, как к целительнице. Тогда я и стал интересоваться растениями, а позже и местными легендами. Сейчас же я рассматривал рисунок на полях: ветка с семью острыми листочками и маленький рунический знак, похожий на перевернутую альгиз*.

Во время своей работы я касался изучения рун. И я понял, что изображение было перевернуто не просто так. Когда эта руна была нарисована правильно, она означала, что в ближайшее время судьба предоставит шанс кардинально изменить жизнь к лучшему. Но здесь же все указывало на то, что в данный момент тот, кто видит этот знак, уязвим, и был высокий риск столкнуться с неприятностями.

Я поежился. Чем больше я читал и узнавал, тем сильнее холод и странное предчувствие проникало под кожу. Раз за разом я ловил себя на том, что читаю не глазами профессионала, а будто слушаю живой голос.

Женщина, кому принадлежал этот дневник, несколько раз упоминала «поцелуй» и всегда в том месте, где речь заходила о свете или воздухе. Что если «поцелуй ведьмы» в ее книге — не бесовский знак, а способ удержать свет в человеке, когда его забирает огонь.

«Когда дым отнимет у меня свет, сохрани мне дыхание. Один поцелуй. Не их. А твой.»

Я пролистал назад, затем вперед. В тексте мелькало имя, точнее буква «Э». Я автоматически отметил: может быть, Эрик, Эдгар, Эрасмус, Элиас, все они распространенные имена эпохи. Усмехнулся самому себе: ну конечно, Элиас. Что еще выдумает мое сознание после вчерашнего шепота?

Иногда я закрывал глаза и повторял строки шепотом, чтобы представить тембр, в котором они были написаны. На обороте одной из страниц я увидел крохотную заметку, едва различимую, будто скрытую между линиями:

«Кто это читает, не забудь: я — здесь, хоть и была».

Телефонный звонок заставил меня вздрогнуть так резко, что карандаш выскользнул из пальцев и покатился под стол. Я машинально посмотрел на экран, знакомое имя высветилось на дисплее: Йоханн Штольберг. Старый друг, историк и археолог, профессор, чье увлечение древними обрядами и народными культами часто пересекалось с моими темами. Если я был знатоком текстов и мифов, то Йоханн умел находить подтверждения этим мифам в камнях и костях.

— Йоханн? — я нахмурился, смотря в окно. — Ты ведь должен быть еще в экспедиции.

— Я только что вернулся из Тироля. У меня просто грандиозная находка. Я не могу говорить по телефону, но ты единственный, кто способен помочь. Это касается ведьм. Понимаешь? Средневековых процессов.

Я молчал секунду, все еще держа раскрытый дневник на ладонях. Сердце неприятно ускорило ритм.

— Ты серьезно? — спросил я. Это не может быть совпадением.

— Более чем, — Йоханн даже не сделал паузы, в его голосе слышалось волнение. — Я сейчас в в кабинете археологии. Приезжай как можно скорее. Это Институт археологии при Венском университете.

Я провел рукой по лицу, ощущая, как напряжение, рожденное страницами дневника, теперь перетекло в реальность. Я закрыл книгу, и взгляд невольно скользнул к полям, где чернела последняя фраза. Внутри все болезненно кольнуло.

— Буду через полчаса, — ответил я.

— Знал, что не откажешь. Будь осторожен в дороге, — Йоханн выдохнул с облегчением.