Почему Она Осталась

16

В госпитале они оказались уже минут через 20. За стойкой регистратуры их ждала крупная женщина с толстым слоем макияжа и бледными усиками над верхней губой. На ней был белый накрахмаленный халат и такой же в цвет чепчик. «Как в столовой», — пролетело у нее в голове. Конечно, она переживала, переживала за его матушку и за него. Она видела его состояние, видела, как новость о внезапной болезни самого дорогого ему человека сильно подкосило его. В одно мгновение он иссяк, тенью проплывая по просторным коридорам мимо белых дверей, бегающих медсестер и редких пациентов. На удивление отзывчивый регистратор очень быстро дала им номер палаты и указала, в каком направлении двигаться. Они постучали.

— Входите, — услышали они в ответ слабый женский голос. Живая от природы, сочная, пылающая энергией женщина лежала раненным ястребом на помятой постели, прикованная проводами к поддерживающей жизнь аппаратуре. — Вы вдвоем… дорогая, рада тебя видеть. Прости, что пришлось встретить тебя в таком состоянии, — она попыталась улыбнуться и приподняться.

— Лежите, матушка, не нужно вставать! — забеспокоился он.

— Правда, лежите. Я тоже рада вас видеть. Вы, главное, не переживайте, мы еще успеем с вами выпить вечерний кофе за приятной беседой, — она поправила женщине подушку и взяла ее руку. — Как вы себя чувствуете? Врачи говорят, что скоро можно будет бегать, — она улыбнулась, стараясь разрядить обстановку.

— Спасибо, дорогая, думаю, мы вместе с этими врачами и побежим, — женщине понравился ее позитивный настрой. Несмотря на свое состояние, которое она вполне трезво и ясно оценивала, она не хотела испытывать никакой жалости к себе. Легкие шуточки, добрые слова, веселое настроение — вот, что ей сейчас было необходимо. Остальное — пустое, пускай они жалеют и страдают, но без нее.

Дамы, ощущая между собой тонкую нить понимания, улыбались друг другу, стараясь не показывать свои переживания. Ему же было слишком сложно скрыть свои эмоции. Его страдания читались в каждой мимической морщинке, в каждом движении и слове. Он не мог вести себя по-другому, он не умел так ловко скрывать свои эмоции, прячась за маской иронии. Он горел, горел болью возможной утраты, что не позволяло ему тогда рассуждать логично. Его чувства то поднимали его от матери, то опускали подле ее кровати, то гнали прочь к окну, в коридор, то прижимали к ее груди. Он метался, пока не упал от бессилия в конце коридора возле стены. Он сидел на полу, упершись спиной на стену, и плакал сухими слезами. Она подошла к нему и присела рядом.

— Твоя мама заснула. Доктор сказал, что ее пока лучше не беспокоить, ей нужен отдых.

— Что еще сказал доктор? — неподвижно произнес он.

— Доктор сказал, что твоя матушка сильно больна, — она запнулась на полу фразе. Он сидел тихо, словно каменная глыба на берегу вечного океана, омываемая вечерним приливами. — Ей поставили диагноз, ишемическая болезнь сердца, острый крупноочаговый инфаркт миокарда, — повторила она слово в слово, произнесенное врачом.

— Это серьезно?

— Скорей всего.

Зависла тишина. Он не до конца понимал всю тяжесть и последствия озвученной болезни, но обостренная в этот непростой период жизни интуиция подсказывала ему, что эта история не имеет счастливого конца.

— Сколько?

— Что сколько? — не сразу поняла она его, растерявшись от неожиданного вопроса после длительной паузы, — что, сколько?

— Времени, сколько времени осталось у нее?

— Я… не знаю, честно, не знаю, — она приблизилась к нему. Обняв его, она почувствовала, как дрожит его тело. В здании было больше 25 градусов тепла. Она прижалась к нему сильней, склонила голову на его плечо и замолкла. Не зная, как себя вести и что говорить, она боялась даже пошевелиться.

Так они просидели еще несколько часов. Мимо них летали медсестры, каталки с пациентами, те, кто мог самостоятельно ходить, двигались размеренно и бесцельно. Иногда они слышали протяжные крики, шум, звон сирены, срочные вызовы врачей. Но ничто не трогало их и не могло пробить скорлупу отчаяния и бессмысленности действия, охватившее сердца двух молодых людей, совершенно не готовых к выбросам безжалостной судьбы. Он искренне не понимал, почему так происходит, почему в палате лежит именно его мать? Он не думал о том, что вместо нее должен быть кто-то другой, нет, такие мысли не посещали его голову. Он просто не понимал причин, почему именно его матушке суждено было в столь молодом возрасте оказаться в преддверии страшного слова, означающее неизбежное событие, которое невозможно изменить. Он даже мысленно не мог произнести этого слова, один намек на которое вызывало жгучую боль внутри и яростное негодование. Внешне он замер неподвижной скалой, но внутри не прекращалась буря — ему хотелось кричать, бить кулаками по стене, выть, взирая на холодную ночную луну. Он не только не мог признать стремящегося навстречу ненавистного будущего, но и необходимость поддержки больной женщины. Матушка в таком состоянии пугала его, он до сих пор не верил, что все происходит по-настоящему, что его маленькая дама с коралловыми бусинами нуждается в его ласковых словах, понимании и прощении. Ему было невозможно трудно признать и видеть самую сильную женщину в его жизни слабой и ранимой, такой, настоящей, бледной, исхудавшей, с серыми трясущимися руками. Она всегда была для него статной, живой, веселой и заботливой. Он чувствовал себя рядом с ней защищенным и любимым. Он не мог представить и дня, когда не смог бы зайти к ней на чашечку вечернего кофе с вкусным горячим ужином в придачу. И сейчас, понимая, что всего этого не будет, не будет пустых разговоров до утра, легких прогулок по ее любимым улицам, ее аккуратных замечаний и подсказок, мудрых советов и безграничной помощи. Рядом с ним больше не будет этой солнечной женщины, пережившей слишком много для седовласого старца и слишком мало для юной девушки.