Почему Она Осталась

18

«Дождь, начавшийся еще рано утром с первыми лучами серого солнца, продолжал заливать землю, смывая скорбь и боль людских сердец. Два человека, столь разных, но одинаково одиноких, замерли в одной истории, которой суждено было закончиться также быстро, как ночь заменяет день, как свет меркнет перед тьмой. Выстрел прогремел в пустоте совсем близко от нее, почти задев правое плечо. Он успокоил ее, примерив с безнадежностью ситуации. Упав на колени, она тихо заплакала. Тепло мужской ладони, аккуратно коснувшейся ее плеча, взбудоражило. Она вздрогнула и подняла на него глубокие печальные глаза, наполненные слезами. От ярости и ненависти не осталось и следа. «For mam, for my mother, it’s all for my sick mother», — с трудом произнесла она, подбирая каждое слово на неродном для нее языке.

Он понимал, что находится на войне, в гуще сражений, смерти и выбора, правильного выбора не для него, а для страны и тех, кто начал эту войну. Но он не смог выстрелить в безоружную девушку. Он решил остаться человеком вопреки, и, опустив ружье, попробовал поддержать ее. Разобрав ее сломанный язык, он попросил успокоиться и отвести к матери. Девушка поняла его просьбу, но засомневалась — недоверие к чужому человеку, олицетворявшего своей формой, своим внешним видом все, что она ненавидела в этом мире, не отпускало ее. Он показал ей аптечку, и попытался объяснить, что сможет помочь. Страх за жизнь матери превысил все опасения, и она приняла решение воспользоваться предложенной помощью.

Не так давно ее дом находился на окраине их старого селения почти в полторы сотни дворов. Когда война дошла и до этой золотой деревни в глубине долин и гор на обрыве цветущего озера, от былого богатства осталось лишь несколько десятков уцелевших строений, тихо спрятанных под грудами руин. В дни, когда война стихала, девушка позволяла себе вернуться туда, прогуляться босыми ногами по утренней росе, посидеть на ступенях когда-то могучей лестницы, серпантином уходящей в небо, прикоснуться к родным стенам, сохранившим в памяти счастливые годы ее семьи. Отец и брат ушли на войну с первым призывом, оставив ее с матерью и младшей сестрой. Она навсегда запомнила тот страх, который сжал ее сердце железными холодными тисками при прощании. Тогда девушка видела их в последний раз. Они погибли в самом начале наступления. Они пали посреди сражения от выстрелов таких же отцов, сыновей и братьев, только чужих, тех, которые там, на другой стороне, точно также жаждали вернуться. Вскоре смерть снова постучала в их дом, придя грохотом снарядов, когда под тяжестью рухнувшей крыши погибла ее младшая сестра. Ей было девять, когда мать со старшей дочерью не спеша прибирались на заднем дворе, представляя, как все будут рады новому убранству цветущего сада. Она была совсем юна, когда взрослые дяди решили, что будет забавно поиграть в войнушку, запустив ряд снарядов на обычных жителей обычной далекой деревни. Она ничего не почувствовала, когда, успев сказать лишь «мама», навсегда исчезла под толстым слоем пыли и боли, разрывающей материнскую грудь. Ей было девять, именно такой, светлой и чистой она останется в памяти живых, проклинающих жизнь за отсутствие права выбирать, кому умереть.

После потери близких, она с матерью перебралась в подвал полуразрушенного дома когда-то принадлежавшего пожилой семейной паре, которая также погибла в первый день бомбежки их родного селения. Там они жили уже пару месяцев. В редкие вылазки под покровом сумрака они выбирались в близлежащие дома в поисках еды и выживших. Несколько дней назад им не повезло. В одном из домов разорвался уцелевший при падении снаряд — ее мать оказалась слишком близко к взрыву. Женщина выжила, но была ранена в бедро правой ноги. Из-за жуткой антисанитарии и летней жары развилась гангрена. Температура тела поднималась, боль усиливалась с каждым днем.

Она знала — на другой стороне деревни военные организовали госпиталь на обломках бывшей школы. Местная больница была разрушена еще в начале бомбардировок, в живых тогда остались всего пару врачей и несколько медсестер. Она работала там когда-то, часто сталкивалась с ранеными и умирающими. Она видела, к чему приводят даже легкие ранения, видела мучения людей, которым ничем нельзя было помочь. Боясь и всеми силами отгоняя предательские мысли, девушка поспешила в госпиталь. Но ее самые жуткие страхи подтвердились — врачи с каменными лицами, уставшие и пустые, растратившие веру, но решившие остаться до конца, объяснили ей, что шансы выжить у ее матери таят с каждым днем. Сдержав слезы, она приняла помощь в виде нескольких ампул, способных на короткое время облегчить боль ее единственного родного человека, и отправилась обратно.

Со своим молчаливым спутником девушка добралось до развалин ее нового дома гораздо быстрей. В темноте, разделяемой тусклым светом свечи, в углу у самой стены лежала женщина худощавого телосложения лет сорока с потрепанной русой косой, небрежно упавшей на подушку. Она была укрыта серым в заплатах одеялом, на лбу лежал влажный кусок марли, лживо избавлявший от жара и боли, рядом стояла потертая миска металлического цвета с прохладной водой. Услышав шум, женщина с трудом открыла воспаленные глаза и почти шепотом окликнула свою дочь. «Да, маменька, это я, все хорошо. Сейчас уже все хорошо», — сквозь слезы улыбнулась юная девушка, жестом приглашая его зайти.

Он осмотрелся. Под слабым светом свечи, которая стояла рядом с больной женщиной на старом деревянном табурете, он разглядел стол небольшого размера в противоположной стороне, на нем маленькую плиту и чугунный чайник. Рядом лежали две чудом уцелевшие керамические чашки, пара кусочков сахара и половина булки белого хлеба. Стены были завешаны полками, которые когда-то ломились под тяжестью зимних заготовок — разнообразных солений и варенья. Сегодня от них почти ничего не осталось, лишь тугая паутина крепко сжимала мир по углам, напоминая каждой своей ниточкой о крахе их голубого неба».