Почта мысли

Почта мысли

Эвелина сидела на скалистом берегу быстрой Чудновки под раскидистой ивой, прячась от вдруг решившего показать свою молодецкую удаль августовского солнца. В руках у нее было письмо, полученное утром от соседа - древнего косматого старика, наверняка уже перешагнувшего все разумные сроки человеческой жизни, но все никак не собирающегося «на покой». Василий Иванович был кем-то вроде почтальона, чьи служебные обязанности не распространялись за пределы двенадцатиэтажного дома номер пять по улице Ремесленной - по крайней мере, никто из ныне живущих жильцов не видел, чтобы этот престарелый труженик распространял корреспонденцию где бы то ни было еще. И если ограниченную рабочую зону еще можно было как-то объяснить возрастом почтальона и снисходительностью его начальства, то вопрос о том, где и от кого Василий Иванович, не спускающийся дальше первого этажа, получает все эти загадочные письма, мучил жителей множество лет.

Конечно, их ему могли приносить и на дом, как утверждали некоторые из наиболее прозаично мыслящих. Но на это простое объяснение у ценителей конспирологии тут же находилось сразу же два «убийственных» аргумента: во-первых, завсегдатаи лавочки перед подъездом устраивали каждому входящему в дом чужаку самый настоящий перекрестный допрос, быстро дознаваясь о цели прибытия; а во-вторых, айтишник Санька Симонов, установивший камеру на последнем этаже, где и жил загадочный почтальон, за целых два месяца наблюдений так и не увидел ни одного посетителя у Василия Ивановича. А письма тот как разносил, так и продолжал разносить.

Да и сами письма-то, мягко говоря, были не менее таинственны, чем сама фигура почтальона и его работодателя (если таковой был, конечно). Они приходили практически всем, но никто никогда не мог ответить толком на вопрос, от кого они и о чем.

«Вроде как от троюродной тетушки по линии двоюродной сестры» - медленно, словно пытаясь вспомнить практически полностью истершийся в памяти ночной сон, отвечал прежде живший на третьем этаже Никита Жильцов, когда кто-то спросил его о полученном письме. «Ерунду какую-то написали... что-то про лес и грозу».

И ничего более толкового ни от кого не добьешься - будь это погибший от упавшего во время бури дерева Никита Жильцов, или безобидный как мышь Слава Бобров.

Эвелина, конечно же, наравне со всеми получала письма, но не читала их с тех пор, как ее жениха Антона Архиреева зарезал прямо в подъезде так до сих пор и не пойманный серийный убийца. Когда почтовый ящик наполнился до такой степени, что его тонкие алюминиевые стенки начало распирать в стороны, словно лежащей внутри корреспонденции не терпелось выйти наружу, Эвелина открутила его и выбросила на помойку. Василий Иванович, впрочем, продолжал носить ей письма, но теперь уже оставлял под дверью, откуда они по мановению ее ручки вылетали прямо во двор через окно.

Так было до нынешнего утра, когда кое-что заставило Эвелину взять и прочитать адресованное ей письмо. Нет, это был не личный визит почтальона, при взгляде на которого она в очередной раз подумала, что о нем явно забыли на том свете; это было кое-что другое.

«Важнее всех важных» - прошамкал Василий Иванович, когда после двенадцатого звонка ему все же открыли дверь.

Именно это незатейливое выражение, являвшееся любимым в словесном арсенале Антона, заставило девушку взять письмо в белом конверте и пойти на прежде любимое ими обоими место.

Там она и начала читать нечто, полностью перевернувшее ее жизнь. Поначалу, правда, она думала, что это чья-то злая шутка, но после первых абзацев, где неизвестный автор безуспешно пытался убедить ее, что ей пишет сам Антон с того света, увлеклась, сочтя шутку пусть и жестокой, но довольно оригинальной.

***

Бросив взгляд на часы и убедившись, что до начала ночной смены в больнице, где она подрабатывала медсестрой, было еще целых шесть часов, Эвелина продолжила читать с того места, где автор, наконец, начинал излагать свою фантастическую версию произошедшего с ее женихом.

Помню, что первые часы после «перехода» (этим эвфемизмом у нас в коллективе принято называть смерть) были самыми страшными за все время моего существования (здесь мы не говорим «жизни», поэтому заранее прошу прощения за то, что могу показаться пафосным). Куда меньше я испугался, когда увидел на сбегающем ко мне по лестнице человеке маску совы, выполненную из белых перьев (наверное, часть разума пыталась убедить меня, что это может быть какой-нибудь прыщавый подросток, решивший напугать припозднившегося работягу, либо не желавший мириться с окончанием Хеллоуина гик), чем когда услышал сонм бестелесных голосов, отражавшихся от стен нашего древнего дома! Но, впрочем, расскажу все по порядку.

Итак, я возвращался с работы позже обычного (попался один из этих хваленых азиатских автомобилей, под капотом которого пришлось провозиться еще два часа после закрытия сервиса) и остановился у почтового ящика, чтобы проверить, не прислали ли очередную квитанцию, где итоговую сумму проставляют, как иной раз мне кажется, совершенно наобум. В этот момент я услышал позади какой-то шум; обернувшись, я увидел того самого «шутника» в черной то ли куртке, то ли плаще, напялившего на лицо совиную маску. Я начал было шарить по карманам в поисках подаренного тобой перцового баллончика, однако из-за того, что я не рассматривал всерьез возможность быть убитым маньяком, баллончик был запрятан где-то в глубинах моих одежд, где и остался лежать даже после того, как мне было нанесено около двадцати ударов длинным разделочным ножом.

После н-ого удара я отрубился, а когда очнулся, то с удивлением обнаружил, что совершенно не чувствую боли. К тому моменту «Совиный человек» уже ушел, но, как я уже говорил, откуда-то взялось множество голосов, исходивших, казалось, отовсюду: из стен, труб и даже окон.

Как бы то ни было, я встал и поплелся на пятый этаж к нашей квартире, теряясь в догадках по поводу того, что же все-таки со мной произошло: я отчетливо помнил, как маньяк с завидным упорством проделывал во мне все новые и новые отверстия, однако на первый взгляд на мне не было ни одной раны или потека крови, что было совершенно иррационально. Несмотря на шок, я предвкушал то изумление, что вызвал бы в тебе мой рассказ о произошедшем и уже видел себя главным героем лент новостных каналов как несостоявшейся жертвы «Совиного человека», прежде не допускавшего таких промахов… Но вернуться домой мне так и не дали.