Почти как вдова Клико.

Глава 4.

Глава 4

Ночь после города была не похожа на предыдущие.
Дом дышал так же ровно — мягкий свет по карнизам, безупречная температура, тишина коридоров, где ковры глушили шаги, — но внутри Элеоноры что-то сдвинулось. Не страшно, не резко, а как сдвигается мебель в комнате, когда ты вдруг понимаешь: это больше не привычный интерьер, это уже сцена для другой жизни.
Она лежала на спине, смотрела в потолок и слушала. Дом. Себя. Мир.
Беременна.
Слово стояло в голове, как камень в кармане. Не давило так, чтобы падать, но напоминало о себе каждым движением. Она знала, как выглядит беременность у других: осторожные улыбки, раздражительность, жалобы на запахи, разговоры о сроках и врачах. Знала даже больше, чем хотела бы, потому что жизнь научила её слушать людей, а не только меню и цифры.
Но теперь это было не «у других».
Теперь это было в ней.
И в этом была самая мерзкая, самая неудобная правда: тело приняло это без спроса. Тело уже сделало выбор. Не её выбор — и от этого хотелось то ли смеяться, то ли ругаться так, чтобы старинные картины на стенах покраснели.
Элеонора перевернулась на бок, подтянула колени и вдруг ощутила лёгкую тянущую боль внизу живота — не сильную, не опасную, а ту, которая существует, когда организм начинает перестраиваться. Она замерла, прислушалась. Боль ушла.
— Ну здравствуй, — прошептала она в темноту. — Значит, ты настоящий.
Слово «ты» прозвучало слишком интимно.
Она сжала губы, будто сама себя поймала на слабости.
Ей не нужна была истерика. Ей нужно было решение.
Но решение не складывалось в одно мгновение. Потому что это было не про патенты и не про меню. Не про экономику и не про репутацию. Это было про то, чего она никогда не делала лично: про материнство.
И вот тут, впервые за всё время после попадания, она почувствовала настоящую растерянность — не умственную, не профессиональную, а человеческую.
В её прежней жизни детей не было не потому что «не хотела». Было «потом». Было «ещё чуть-чуть». Было «когда закончим ремонт», «когда стабилизируем бизнес», «когда станет легче». А потом пришла болезнь мужа, потом похороны, потом пустота. И потом уже не было «потом» — было «я больше не хочу никого». Не потому что гордая, а потому что однолюбка. Потому что «один» в ней остался навсегда.
И теперь, спустя столько лет, жизнь вдруг подала ей ребёнка — не от любимого, не от мужа, не от её выбора, а от чужой ночи. От чужой женщины, которая жила в этом теле до неё.
Элеонора закрыла глаза.
«У тебя внутри ребёнок», — сказала она себе. — «Хочешь ты этого или нет — это уже факт. Значит, вопрос не “почему”, а “что ты будешь делать”.»
И это было правильное, холодное, взрослое.
Но вместе с этим в ней сидел другой голос — тихий и упрямый:
«А имеешь ли ты право?»
Право на этого ребёнка.
Если не ты его зачала.
Если ты — не она.
Если ты даже не знаешь, кто была та женщина, кроме того, что она называлась вдовой Вальмонт и жила с Адрианом так, будто он — часть её привычки.
Элеонора открыла глаза и посмотрела на тёмные стекла окон. За ними была ночь и виноградники, тёмное море лоз, которые шептали в ветру так, будто обсуждали её.
— Право… — прошептала она. — Право я себе возьму. Как всегда.
Это прозвучало дерзко. И это её успокоило.
Потому что она умела брать ответственность. Это было её сильной стороной. В бизнесе, в жизни, в кухне.
Но всё равно… она не могла игнорировать ощущение чужого следа.
Если она родит этого ребёнка — она будет матерью. Настоящей. И этот ребёнок будет смотреть на неё и не спрашивать: «Ты зачала меня?» Он будет спрашивать: «Ты со мной?» — всем своим существованием.
И тут Элеонора неожиданно почувствовала не страх, а тёплый, едва заметный прилив чего-то нового — не любви ещё, нет, но осторожного интереса. Как будто внутри неё появился маленький неизвестный проект, который может изменить всю архитектуру жизни.
Она усмехнулась в темноте.
— Ты у меня будешь самым дорогим проектом, — сказала она тихо. — Если уж пришёл.
Только после этого она наконец уснула.
Утро началось с запаха.
Не кофе, нет. Кофе теперь пах достойно — Марианна уже сделала из этого вопрос принципа. Утро началось с запаха жареного лука.
Элеонора открыла глаза, и первая мысль была не про беременность. Первая мысль была простая и злая:
«Кто жарит лук в таком доме с утра?»
Запах был плотный, сладковатый, липкий, он залезал в нос и в голову, как наглый гость. Элеонора села в постели и почувствовала, как желудок тут же отреагировал — мягкой волной тошноты.
Она замерла, закрыла глаза, медленно вдохнула ртом, выдохнула. Волна отступила. Но неприятный осадок остался.
Теперь она точно знала: это не укачивание.
Она оделась быстро — платье не самое официальное, но безупречное. Здесь нельзя было спускаться вниз в халате и делать вид, что ты обычная женщина. Здесь даже у стен была репутация.
Когда она вошла в столовую, Адриан уже сидел за столом. Он выглядел свежим, как будто ночь не оставила на нём следа. Волосы аккуратно уложены, воротник идеален, рука на чашке — уверенная. Он поднял глаза и улыбнулся.
— Доброе утро, — сказал он. — Ты сегодня красивая.
— Я всегда красивая, — ровно ответила Элеонора и тут же пожалела: слишком резко.
Адриан усмехнулся.
— Вот. Вернулась.
Она села напротив, взяла чашку кофе. Сделала маленький глоток. Хороший. Сильный. Живой. Он согрел её изнутри, и от этого стало легче.
На столе стояли яйца пашот, свежий хлеб, масло, сыр, лёгкий йогурт с ягодами. И… тарелка с горячими оладьями.
Элеонора посмотрела на них так, будто это личное оскорбление.
— Я просила… — начала она.
Марианна, стоявшая у двери, спокойно сказала:
— Это для господина де Ривар. Для вас — другое.
И подала ей тарелку с яйцом, свежими овощами и тонкими ломтиками рыбы.
Элеонора почувствовала благодарность — тихую, почти невидимую. Управляющая понимала без лишних слов.
Она начала есть медленно. И пока ела, слушала.
Адриан говорил о городе — о том, что Беранже согласился ускорить рассмотрение документов, но намекнул на «дополнительные условия». Говорил о предстоящем закрытом вечере, о том, что король будет «неофициально», и это значит, что там будет больше политики, чем танцев.
— И ты должна быть там, — сказал Адриан, глядя на неё поверх чашки. — Тебя ждут.
— Меня ждут или мой статус? — спросила Элеонора.
— В твоём мире это одно и то же, — ответил он.
Она замерла на секунду.
«В твоём мире».
Он сказал это так, будто она всегда жила здесь. Будто она — Элеонора Вальмонт, которую он знает три года, а не женщина из другой реальности, которая очнулась в чужой постели.
Элеонора заставила себя улыбнуться.
— Значит, будем соответствовать.
Адриан положил вилку, наклонился чуть вперёд.
— Ты вчера была странная. Сегодня лучше. Но всё равно… — он посмотрел внимательно, — ты как будто держишься на расстоянии.
Элеонора продолжала есть, не поднимая головы.
— Возможно, я просто устала от того, что меня слишком хорошо знают, — сказала она мягко.
— Это претензия? — спросил он.
— Это факт.
Он усмехнулся, но в голосе появилась нотка раздражения — не злость, а мужская привычка считать, что близость принадлежит ему по праву.
— Ты моя женщина, Элеонора, — сказал он уже не шуткой. — Ты сама это выбрала.
Внутри неё что-то дрогнуло.
«Я — нет», — сказала она мысленно. — «Я ничего не выбирала. Я просто проснулась.»
Но вслух она сказала другое:
— Ты любишь говорить словами, которые тебя успокаивают.
— А ты любишь говорить словами, которые режут, — ответил он.
Элеонора подняла глаза.
— Адриан, — сказала она спокойно, — мне сегодня нужно заняться домом и виноградниками. Я хочу спуститься в погреба.
Он моргнул.
— В погреба? — переспросил он так, будто она сказала «я хочу полететь на луну».
— Да.
— Зачем?
— Потому что я хочу понять, что мы продаём, — сказала она. — И почему это напоминает уксус.
Адриан рассмеялся.
— Ты сегодня с утра особенно мила.
— Это моя версия ласки, — сухо ответила она.
Он смотрел на неё несколько секунд, а потом внезапно улыбнулся — шире, теплее.
— Я пойду с тобой.
Элеонора замерла. Ей не хотелось. Не потому что она его боялась. Потому что сейчас ей нужна была тишина. Ей нужна была возможность слышать себя — без его глаз, без его уверенности, без его «ты моя».
— Не надо, — сказала она. — Мне проще одной.
Адриан прищурился.
— Ты меня отталкиваешь.
— Я тебя прошу, — поправила она спокойно. — Разница существенная.
Он явно хотел спорить. Но вдруг откинулся на спинку стула и усмехнулся.
— Хорошо. Я уеду на пару часов. Но вечером мы поговорим.
Элеонора кивнула.
— Вечером.
Она не знала, о чём будет этот разговор. Но знала одно: она не скажет ему о беременности. Пока.
Ей нужно было время. Не для него — для себя.
Погреба встретили её холодом и запахом.
Запах был густым: влажный камень, дерево бочек, кислота брожения и старые фрукты. В воздухе стояла тяжёлая, почти осязаемая сырость, которая мгновенно цеплялась за кожу.
Элеонора спустилась вниз медленно, держась за перила. Не потому что боялась лестницы, а потому что тело вдруг стало… осторожнее. Оно требовало бережности. И это раздражало. Она всю жизнь была женщиной, которая несёт поднос с горячими кастрюлями и не морщится. А теперь ей хотелось держаться за перила, как приличной даме.
«Прекрасно», — подумала она. — «Скоро я стану мягкой и сентиментальной. Мир рухнет.»
Марианна шла рядом, как тень. За ней — управляющий виноградниками, пожилой мужчина с руками, пахнущими землёй.
— Госпожа, — сказал он, — вино в этом году…
— Давайте сначала попробуем, — перебила Элеонора.
Он растерялся, но кивнул.
Они подошли к бочке. Управляющий ловко набрал напиток в бокал, подал ей. Элеонора взяла, поднесла к носу — и тут же ощутила, как желудок снова поднимает волну.
Запах кислый. Резкий. Без глубины. Как будто вино делали не для удовольствия, а для того, чтобы оно просто было.
Она сделала маленький глоток — и чуть не поморщилась.
Вкус был хуже, чем запах.
Кислота била в язык, послевкусие было плоским, неприятным. Ни структуры, ни смысла, ни благородства. Только «алкогольность» и кислота.
Элеонора медленно выдохнула.
— Это не вино, — сказала она спокойно.
Управляющий побледнел.
— Госпожа, мы… как всегда… — начал он.
— Вот именно, — тихо сказала Элеонора. — Как всегда.
Она поставила бокал.
— Марианна, — сказала она, — мне нужен список всех поставщиков: сахар, специи, фрукты, травы. И доступ к кухне здесь, в погребах.
Марианна моргнула.
— Здесь? — переспросила она.
— Да. Я хочу экспериментировать. Не в большой кухне, а здесь, где холод и стабильность.
— Госпожа… — управляющий виноградниками осмелился вмешаться, — но… это же… традиция…
Элеонора повернулась к нему.
— Традиция — это когда вы делаете хорошо. А когда вы делаете плохо и оправдываетесь словом «традиция», это называется «леность».
Мужчина открыл рот, закрыл, покраснел.
Элеонора вдруг поняла, что внутри её раздражение смешалось с удовольствием. Она снова была в своей стихии: качество, контроль, вкус. Здесь всё было знакомо.
Тело другое. Мир другой. Но закон один: если хочешь результат — меняй процесс.
Она прошла дальше, к маленькому столу, где стояли бутылки с образцами.
— Это что? — спросила она.
— Старые купажи, — ответил управляющий. — Мы их держим… на случай…
Элеонора взяла одну бутылку, рассмотрела этикетку. Пыль, корявый почерк. Она открыла, понюхала. Запах был лучше — глубже, теплее. Она сделала глоток — и удивилась.
— Вот, — сказала она тихо. — Вот это можно спасать.
Марианна внимательно смотрела на неё.
— Госпожа, — сказала она осторожно, — вы сегодня… будто… ожили.
Элеонора улыбнулась.
— Я просто перестала терпеть.
Она поднялась обратно в дом — и почувствовала, как тяжело пахнет кухня. Лук. Жир. Запах старого масла.
Её снова слегка затошнило.
Элеонора остановилась на лестнице, закрыла глаза.
Беременность была не только мыслью. Она была телом. Она вмешивалась в её планы, в её ощущения, в её рабочий ритм.
И это снова вызвало злость.
Не на ребёнка. На ситуацию.
«Ты хочешь меня замедлить», — подумала она. — «Не получится.»
Она поднялась, дошла до кабинета, села за стол и, не позволяя себе жалость, написала короткую записку:
«Доктор Моро. Сегодня. Конфиденциально.»
Подписала «Э. Вальмонт» — рука сделала это легко, уверенно.
Марианна вошла через минуту.
— Госпожа?
Элеонора протянула записку.
— Передайте это. И сделайте так, чтобы никто, кроме вас, не знал.
Марианна посмотрела на бумагу, потом на неё. В глазах мелькнуло понимание — быстрое, взрослое, без вопросов.
— Да, госпожа.
И вышла.
Элеонора осталась одна и вдруг почувствовала, как внутри что-то ослабло. Не страх ушёл — нет. Но появилась опора: она делала шаги. Она брала контроль.
Она не знала, кто она здесь официально — «попаданка», «чужая», «новая». Но она знала, кем она была по сути: женщиной, которая умеет управлять хаосом.
Вечером Адриан вернулся с той самой лёгкостью, которая раздражает, когда ты сама весь день носила в голове камень.
Он вошёл в гостиную, где Элеонора сидела с чашкой травяного чая — она сама попросила Марианну приготовить что-то мягкое, без кофе, без кислоты. Чай пах мятой и чем-то сладким.
Адриан остановился, посмотрел на чашку.
— Что это? — спросил он.
— Чай, — ответила Элеонора.
— Ты не любишь чай.
— Сегодня люблю, — спокойно сказала она.
Он сел напротив, положил руки на подлокотники. Его поза была расслабленной, но в глазах было напряжение.
— Мы должны поговорить, — сказал он.
Элеонора кивнула.
— Должны.
— Ты меня избегаешь, — сказал он прямо.
Элеонора посмотрела на него без улыбки.
— Я тебя прошу дать мне пространство.
— Зачем? — спросил он. — Ты никогда не просила пространства. Ты всегда брала его сама.
Элеонора почувствовала, как внутри поднимается желание сказать правду — всю. Но тут же вспомнила: правда сейчас разрушит её контроль. А ей контроль нужен как воздух.
— Потому что я меняюсь, — сказала она честно, но не полностью. — И мне нужно понять, что со мной происходит.
Адриан прищурился.
— Ты заболела?
— Нет.
— Тогда что? — Он чуть наклонился вперёд. — Элеонора, ты… другая. И не надо делать вид, что это просто каприз.
Она сделала глоток чая, выиграла секунду.
— Ты так уверен, что знаешь меня, — сказала она. — Что, если это и есть ошибка?
Адриан замер.
— Ошибка?
— Да, — сказала Элеонора спокойно. — Ты привык к женщине, которая всегда доступна, всегда в твоём ритме, всегда отвечает на твои слова так, как тебе нравится. А я… — она сделала паузу, — я не обязана быть удобной.
В глазах Адриана вспыхнуло раздражение.
— Я никогда не требовал удобства.
— Ты требовал привычки, — ответила она.
Он встал, прошёлся по комнате. Его шаги были мягкими, но в них чувствовалась сила — как у хищника, который не бросается, но уже решил.
— Ты не понимаешь, как это звучит, — сказал он. — Мы не случайны. Мы… — он остановился, повернулся к ней, — мы давно вместе.
Элеонора подняла глаза.
— Ты давно вместе с той женщиной, которой я была, — сказала она тихо.
И сама вздрогнула от своих слов.
Адриан замер, словно его ударили не рукой, а смыслом. Но через секунду он усмехнулся — с тем самым сарказмом, который был его защитой.
— Ты решила играть в философию? — спросил он. — Мило. Особенно после того, что было между нами совсем недавно.
Элеонора почувствовала, как жар поднимается к щекам. Не от стыда — от раздражения.
— Не смей говорить со мной так, — сказала она спокойно.
— Как — так? — Он подошёл ближе. — Как с женщиной, которую я хочу?
Элеонора встала тоже.
— Как с женщиной, у которой нет выбора, — сказала она.
Адриан остановился в шаге от неё. Он был выше, сильнее, и его близость давила не физически, а психологически: он привык, что его присутствие — аргумент.
Элеонора посмотрела ему в глаза.
— Адриан, — сказала она тихо, — я не чувствую к тебе отвращения. Я не боюсь тебя. Но сейчас мне нужно время, чтобы… прийти в себя.
Он смотрел на неё долго. Потом вдруг улыбнулся — холодно.
— В себя? — переспросил он. — А где ты была?
Элеонора не ответила.
И это молчание стало самым честным.
Адриан отступил на шаг.
— Хорошо, — сказал он ровно. — Я дам тебе время. Но ты должна понимать: я не люблю, когда меня держат в стороне.
— Тогда привыкни, — спокойно ответила Элеонора. — Потому что это моя жизнь. И мой дом.
Он усмехнулся, но в усмешке было уважение — странное, почти болезненное.
— Ты стала жёстче, — сказал он.
— Я стала яснее, — ответила она.
Адриан посмотрел на неё ещё раз, будто пытался запомнить эту новую версию.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я уйду.
Он повернулся к выходу, но у двери остановился.
— Завтра вечером — закрытый вечер. Ты поедешь. — И добавил, не оборачиваясь: — И да… я всё равно хочу тебя. Просто теперь мне стало интересно, кто ты такая.
Дверь закрылась.
Элеонора осталась одна.
Она опустилась в кресло и вдруг поняла: разговор был опаснее, чем она ожидала. Она почти сказала правду. Почти. И Адриан — не глуп. Он почувствует. Он начнёт искать.
А у неё внутри уже не только тайна.
У неё внутри ребёнок.
Элеонора положила ладонь на живот — снова этот инстинкт, который раздражал и грел одновременно.
— Мы будем умнее, — прошептала она. — Я и ты. Мы будем очень умнее.
За окном темнели виноградники, и дом снова становился сценой для следующего шага.
А в её голове уже выстраивалось то, что всегда спасало её в любой реальности: стратегия.
Не против Адриана.
Против хаоса.
И за жизнь, которую она теперь должна была прожить — не «как всегда», а так, чтобы потом не жалеть ни о себе, ни о ребёнке, который пришёл к ней самым странным образом из всех возможных.