Почти коснуться тебя

Глава 1.

Расплавленный свинец боли стремительно течет по венам, выжигая каждый нерв. Разум кричит, барахтается, но тело превратилось в чужой, неповоротливый кусок мертвого камня — оно больше ей не подчиняется. Липкая, зловонная грязь не просто пачкает кожу, она въедается в поры, проникает глубоко под ребра, отравляя и превращая в гниль самую последнюю светлую мысль. Воздух сжимается в крошечный комок в разорванных легких, дыхание со свистом рвет горло. Но задыхается она не только от нехватки кислорода: на нее сверху, сминая грудную клетку, давит чужая безжалостная рука. Давит с такой силой, что, кажется, вот-вот хрустнут кости. До слепоты больно. Грубая сила распинает ее на земле — только бы не смела дышать, не дергалась, не боролась. Не мешала им ломать себя.

— Тише… тише, ну же… тише…

Этот влажный, горячий шепот змеей заползает прямо в ухо, царапая барабанные перепонки. Она не издает ни звука. Губы сжаты до кровавых трещин. Широко распахнутые, остекленевшие глаза устремлены в небо — черную, тяжелую бездну, не подарившую ей даже тусклого мерцания ни одной звезды на спасение. А перед внутренним взором, словно в издевательском кино, лихорадочно вспыхивают остатки украденного, навсегда потерянного счастья. Самое мерзкое, самое раскаленное чувство абсолютной беспомощности сжирает ее заживо: осознание того, что ты стала вещью. В нее вбиваются нагло, хищно, с животным упоением, а она молится лишь об одном — чтобы сознание провалилось в черную дыру, чтобы эта пытка выжгла все человеческие ощущения. Пусть наиграются. Пусть просто уйдут. Они отряхнутся и пойдут жить дальше, а она… она уже умерла в этом сыром, пропахшем ужасом переулке. Время здесь остановилось, задохнувшись вместе с ней.

— Какая хорошая девочка… умница…

По грязной, исцарапанной щеке медленно скатывается единственная слеза, оставляя светлую дорожку в пыли. Сколько длится этот персональный ад? Минуты? Часы? Вечность? Она потеряла счет времени, счет ударам сердца. Знает лишь одно: плоть, которая раньше была ею, выпотрошена до дна. Небо над крышами начинает предательски сереть — мир смеет встречать новый рассвет, пока она лежит во мраке. В голове звенит глухая, первобытная пустота. А в немеющих, сведенных судорогой пальцах намертво зажат смятый клочок бумаги. Письмо. Она так отчаянно спешила передать его ему перед отъездом, вложив туда всю свою душу. Опоздала. Не добежала. Ее трепетные чувства прямо сейчас безжалостно растоптали, смешали с грязью и кровью — в точности так же, как и ее саму.

Но спасительная тишина оказалась недолгой. Вдруг, словно растревоженный улей, в черепной коробке зажужжали, заметались миллионы осколков-голосов. Воспоминания начали рвать мозг на части. Тело скрутило новым, жутким оцепенением. Разум и плоть окончательно разорвали связь, они больше не могут функционировать вместе — механизм сломан. Накатывает волна удушающей, липкой безысходности. В отчаянной попытке выжить ее истерзанная психика делает единственный возможный шаг: срывается в кромешную тьму, замуровывает себя изнутри.

— Давай, развлеки нас… будь хорошей девочкой…

Но даже в беспамятстве нет спасения. Вязкий мрак взрывается фотовспышками этой проклятой ночи. Кадры насилия выжигаются на подкорке, мелькают с бешеной скоростью, толкая рассудок на самую грань безумия. Где-то глубоко внутри, на самом дне расколотой души, ее внутренний ребенок — маленькая, перепуганная до смерти девочка — забивается в темный угол. Она крепко обхватывает колени сбитыми руками, сжимается в комок и жмурится до боли под веками.

Это все не со мной. Это происходит не со мной. Это не я. Нет. Я.

С тяжелым лязгом опускаются бетонные плиты — психика неистово возводит последние защитные барьеры. Все. Больше нет той лучезарной девушки, что горела ярче солнца, чей звонкий смех лечил чужие раны, и которая всегда держала мир на своих хрупких плечах. Ее любовь — невероятно чистая, тихая и робкая — тоже уничтожена. Она растворилась без остатка, как одинокий кубик сахара в чашке мерзкого, передержанного кипятка. Теперь такой стала и вся её жизнь — черной, удушливой, не имеющей вкуса, оставляющей на языке лишь едкий, ранящий горло осадок пепла.

***

Эта ночь превратилась для Айзека в нескончаемую пытку. Стрелки часов на стене отмеряли секунды, которые казались долгими часами, ударяя по натянутым до предела нервам. Тревога не просто скреблась в груди — она разъедала внутренности едкой кислотой, подкатывая к горлу тошнотой. Гудки в трубке методично обрывались мертвой тишиной. Ни ответа на СМС. Ни сигнала геолокации. Сначала он цеплялся за призрачную надежду: загуляла с Грейс, заболталась, потеряла счет времени. Да, они любили бродить по городу допоздна, но Нора — его разумная, чуткая маленькая Нора — всегда предупреждала. Всегда. Но только не сегодня.

Когда стрелка перевалила за три ночи, иллюзия о ночной прогулке с подругой разлетелась вдребезги коротким сообщением от Грейс: Норы с ней не было.

Пять утра. За окном начинает сереть бездушное небо. Айзек, сходящий с ума от неизвестности, уже сгребает с тумбочки ключи от машины, когда тишину прихожей разрывает телефонный звонок. Незнакомый номер на экране вспыхивает, как приговор.

Воздух застревает в легких, горло перехватывает спазмом.

— Да? — голос хриплый, чужой.

— Айзек Грин?

— Да, это я. Кто вы?

— Доктор Миллер, дежурный врач больницы Святой Марии. Звоню по поводу вашей сестры, Норы Грин. — Голос на том конце провода был пугающе спокойным, выцветшим от усталости, от чего ужас только усилился.

— Что с ней? Она… — Слово «жива» застревает на губах, губы предательски трясутся.

— Жива, — коротко роняет врач. Айзек даже не понял, что не дышал всё это время, пока из груди не вырвался судорожный всхлип-выдох. — Но вам нужно немедленно приехать.

— Что. С. Ней? — чеканит он, едва сдерживая рвущийся наружу крик.

— Приезжайте с документами. Я всё объясню на месте.

Короткие гудки. Айзек не помнит, как натянул кроссовки, как вылетел в промозглую утреннюю сырость. Асфальт сливался в серую ленту, двигатель ревел на пределе. Руки тряслись так мелко и часто, что руль выскальзывал из пальцев. В голове метался рой лихорадочных мыслей, но хуже всего была черная, поглощающая всё пустота незнания. Она сводила с ума.