Под чёрными когтями белого тигра

Пролог

Миана Кафи, книга вторая

Просвет в пурпурном листопаде,

или под чёрными когтями белого тигра

Солнце садилось за крыши, и последние лучи окрашивали всё в золотистые оттенки.

Морена сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и держала на коленях альбом с мыслями, что ещё никогда она не была настолько счастливой. Кисть из девяти ресниц дракона лежала рядом, но она не рисовала, а наблюдала, как Вэй расставляет чашки. Он делал это с такой сосредоточенностью, будто от положения каждой пиалы зависела судьба мира.

— Ты когда-нибудь просто поставишь чайник на стол? — спросила она.

— Никогда, — ответил Вэй, не оборачиваясь. — Это было бы неуважением к чаю.

— К чаю?

— К моменту.

Он повернулся, и в его руках был поднос, на котором стояли глиняный чайник, две пиалы и маленькое блюдце с печеньем. Всё это он поставил на подоконник между ними и Морена почувствовала знакомый травяной, чуть дымный запах.

— Печёный чай, — произнёс Вэй с загадочной улыбкой на губах. — Из той самой таверны.

— Ты серьёзно, ты сохранил его?

— Берег для особого случая.

— И какой же это случай? — Морена слегка наклонила голову, вглядываясь в его лицо.

Он посмотрел на неё и его голубые глаза сияли счастьем.

— Ты сидишь на подоконнике, — сказал он, с трепетной нежностью взяв её руку в свою. — Смотришь на закат и не пытаешься быть кем-то другим. Этого достаточно.

Морена взяла пиалу и сделала глоток. Чай обжёг губы, но она не почувствовала этого, только вкус дыма и чего-то неуловимого, что напоминало об их первой встрече.

— Кар-р-р! — раздалось с карниза.

Оба обернулись.

Абрахас сидел на перилах, нахохлившись, и смотрел на них с выражением глубочайшего неодобрения. После возвращения из мира Вэя, он уже не скрывал своего умения говорить по-человечески. Белая кайма на крыльях тоже никуда не делась и ворон даже гордился этим.

— Вы тут чаи распиваете, а я, между прочим, не ел с утра. И вообще, печенье моё.

— Печенье общее, — сказал Вэй.

— Для ворона — значит моё, — Абрахас спланировал на подоконник, ловко схватил печенье клювом и отступил на безопасное расстояние. — Кар-р-р. Не жадничайте.

Морена рассмеялась, Вэй покачал головой, но в уголках его глаз тоже зажглись смешинки. Она отставила пиалу и взяла кисть. Альбом всё ещё был открыт на чистом листе.

— Нарисуй меня, — попросил Вэй.

— Я и так рисую тебя каждый день.

— Нарисуй ещё раз.

Она посмотрела на него, на светлые волосы, которые отросли и теперь падали на лоб, на руки, на улыбку. Ту самую улыбку, краем губ, которую она запомнила навсегда. И начала рисовать, не глядя на лист, только на него. Вэй молча смотрел, как двигается её кисть, как появляются линии, как свет ложится на бумагу.

Абрахас доел печенье, отряхнул клюв и каркнул:

— Кар-р-р. Знаете, что я думаю?

— Что? — спросила Морена, не отрываясь от рисунка.

— Что вы оба невыносимы, но я привык. И даже, кажется, люблю вас. Только не говорите никому, у меня репутация.

Абрахас, слегка смущённый собственной откровенностью, перелетел на соседний выступ и принялся деловито чистить перья. Время от времени он поглядывал на портрет.

Морена закончила рисунок и повернула альбом к Вэю.

— Похож? — спросила она.

Вэй взял альбом и посмотрев долгим, внимательным взглядом ответил:

— Нет, лучше.

Он протянул руку, и она вложила свою в его ладонь. Пальцы переплелись так тесно, как иероглифы в её рисунках.

Солнце почти село. Небо над городом переливалось розовым, золотым, синим — всеми цветами, которые она когда-то рисовала в детстве.

Абрахас на карнизе выглядел спящим, но он всегда следил за всем, хотя-бы в пол-глаза.

На другой день, когда все разошлись по своим делам, только ворон увидел диковинную картину. Морена просто стояла со стаканом кфре на тротуаре, когда гигантский, лохматый пёс сорвался с поводка и ринулся к ней со всех ног, повалив прямо на асфальт. Ворон только и успел недовольно каркнуть, хотя на самом деле он не был так уж огорчён.

А потом — ничего.

Просто провал в памяти, как если бы кто-то вырвал страницы из середины книги.

Морена открыла глаза.