Под чужим именем, тень королевы.

Пролог.

Пролог

Алиса Воронцова ненавидела два вида людей.
Первых — тех, кто произносил слово «история» с выражением лица, будто говорил о пыльной полке, паутине и давно умерших скучных людях.
Вторых — тех, кто считал, что молодую женщину можно утешить бокалом игристого, двумя банальными фразами про «ты ещё встретишь своего человека» и советом срочно «переключиться».
В этот вечер, если быть честной, она ненавидела вообще всех.
Мартовский Киевский вечер — сырой, блестящий после недавнего дождя, с жёлтым светом фонарей, в котором лужи казались расплавленной латунью, — не делал её мягче. Воздух пах мокрым асфальтом, кофе навынос, бензином и весной, которая пока не решалась стать настоящей. Машины шуршали шинами, люди торопились, над входом в старинное здание университета колыхался тусклый свет, а на ступенях ещё стояли студенты с рюкзаками, с набитыми конспектами сумками и лицами, на которых одинаково читались недосып, голод и желание немедленно сдать всё к чёртовой матери.
Алиса стояла у бокового выхода, поджав губы, и держала в руках папку с распечатками по Тюдорам так, будто это было орудие убийства.
На самом деле желание убить у неё имелось вполне конкретное.
Не буквально, конечно. Она была девушкой воспитанной, дочерью профессора, выпускницей хорошей гимназии, обладательницей безупречной осанки и привычки говорить «благодарю» даже тогда, когда хотелось сказать что-нибудь грубое, короткое и очень народное. Но сегодня после защиты курсовой работы, после ехидных замечаний одной преподавательницы и после дневного звонка бывшего мужа, который с удивительной нежностью сообщил, что «всё-таки будет лучше всем двигаться дальше», Алиса чувствовала себя так, будто внутри у неё вместо сердца аккуратно и методично прокручивали мясорубку.
— Ты сейчас прожжёшь в стене дырку, — заметила Марина, выходя из-за колонны с двумя бумажными стаканами кофе. — Держи. Без сиропа, без сахара, как ты любишь, чтобы жизнь вообще не оставляла шансов.
Алиса взяла стакан, вдохнула крепкий аромат арабики, чуть смягчивший злость, и бросила на подругу косой взгляд.
Марина Гребенюк была из тех счастливых женщин, которым будто бы выдавали в комплекте с рождением ровные зубы, идеальную кожу, длинные ноги, отца-застройщика и лёгкость в обращении с миром. Она носила тёмное кашемировое пальто, дорогие сапоги на невысоком каблуке и шёлковый шарф цвета шампанского так, словно была создана для того, чтобы эффектно входить в помещения. Но за всей этой породистой внешностью скрывался человек удивительно вменяемый. Именно поэтому Алиса дружила с ней уже шестой год.
— Если ты сейчас скажешь, что я должна отвлечься, я тебя ударю папкой, — мрачно предупредила Алиса.
— Нет. Я скажу, что ты выглядишь так, будто готова отравить половину факультета. И, зная твою специализацию по двору Генриха Восьмого, я слегка нервничаю.
Алиса фыркнула. Несмотря на всё, уголок её губ дрогнул.
— Отравление — это банально. Я бы предпочла более изысканный способ.
— Вот. Уже лучше. В тебе просыпается человек.
Она пошла рядом, легко и быстро, как всегда, и Алисе пришлось подстроиться под её шаг. Вечерний воздух резал щёки прохладой. Из раскрытых дверей кофейни на углу доносился сладкий запах ванили и свежей выпечки. Группа первокурсников смеялась слишком громко. У кого-то зазвонил телефон. Город жил, не интересуясь ничьими драмами, и это почему-то раздражало ещё сильнее.
— Он снова звонил? — спросила Марина уже мягче.
Алиса отпила кофе. Горячий, крепкий, почти горький — он скользнул по языку и будто вернул ей ощущение собственного тела.
— Да.
— И?
— И ничего нового. Он, оказывается, надеется, что мы расстанемся цивилизованно.
— Боже, как страшно. А вы что, до этого собирались сражаться на алебардах?
— Я бы не отказалась.
Марина хмыкнула, но не стала шутить дальше. Она знала меру. Это было в ней особенно ценно.
Мужем Алиса успела обзавестись рано, глупо и, как выяснилось, совершенно напрасно. На третьем курсе ей казалось, что брак с обаятельным аспирантом кафедры международного права делает её взрослой, серьёзной и почти героиней какого-нибудь английского романа. К пятому курсу выяснилось, что аспирант, во-первых, любит собственное отражение больше, чем жену, а во-вторых, считает, что её диплом, её занятия, её архивы и её способность ночами сидеть над латинскими текстами — это милое хобби, которое пройдёт, как только она «наиграется в учёную».
Она не наигралась.
Зато наигрался он.
Развод оформили быстро, сухо, почти вежливо. Без сцен, без битья посуды, без проклятий. Только с тем особым видом взаимной усталости, когда двое людей уже не пытаются притворяться, что ошиблись случайно. Они просто больше не хотят смотреть друг на друга по утрам.
Смешнее всего было то, что Алиса переживала не по нему. Человек ушёл и ушёл. Её ранило другое — сам факт, что он оказался таким банальным. Изменил не с роковой женщиной, не с таинственной вдовой, не с прекрасной авантюристкой, а с администраторшей фитнес-клуба по имени Кира, которая дважды написала слово «интеллектуальный» с ошибкой и искренне считала, что Томас Мор — это актёр.
Вот это оскорбляло.
— Ты опять думаешь о ней? — угадала Марина.
— О ком?
— О фитнес-фее.
— Я не думаю о ней. Я думаю о том, что цивилизация обречена.
Марина засмеялась.
— Вот поэтому я тебя люблю. Все нормальные женщины после развода режут чёлку, скачут по барам или пишут бывшим длинные сообщения в два часа ночи. А ты смотришь в окно с лицом Екатерины Медичи и рассуждаешь о гибели цивилизации.
— У Екатерины Медичи было больше ресурсов, — заметила Алиса.
— У тебя тоже есть ресурс. Я.
— Это прозвучало угрожающе.
— Так и есть. Потому что сегодня ты идёшь со мной.
Алиса остановилась.
— Нет.
— Да.
— Нет, Марина. Я хочу домой. Я хочу снять сапоги, надеть пижаму, открыть книгу и не видеть людей.
— Ты уже три вечера подряд так делаешь.
— И это были прекрасные вечера.
— Врёшь. Вчера ты два часа спорила с чатом на историческом форуме о том, могла ли Екатерина Говард вообще иметь шанс выжить, если бы хоть кто-то рядом с ней обладал мозгами.
Алиса вскинула подбородок.
— Потому что их аргументация была жалкой.
— Потому что тебе интереснее спорить с мёртвыми англичанами шестнадцатого века, чем признать, что ты злишься.
— Я злюсь, — ровно сказала Алиса.
— Отлично. Значит, пойдёшь со мной злиться красиво.
— Куда?
Марина расплылась в той самой улыбке, после которой обычно выяснялось, что спокойный вечер закончился, не успев начаться.
— В одно место.
— Ненавижу эту формулировку.
— Элитный клуб.
— Ещё хуже.
— Не такой клуб. Не с музыкой и идиотами. Закрытый формат. Новое место. Приглашения только через своих. Туда попасть можно либо за бешеные деньги, либо через меня, потому что папины друзья, как выяснилось, полезны не только при покупке недвижимости.
Алиса прикрыла глаза.
— Марина.
— Алиса.
— Я не хочу.
— А я не спрашиваю. Я спасаю тебя от очередного вечера, в котором ты будешь есть сыр, читать про Тюдоров и мысленно расчленять бывшего мужа.
— Это звучит не так уж плохо.
— Ты молодая, красивая, злая и слишком умная, чтобы превратиться в факультетского призрака ещё до получения диплома.
— Я не призрак.
— Пока нет. Но ещё один вечер с архивами — и начнёшь звенеть цепями в коридоре.
Алиса посмотрела на неё, медленно отпила кофе и вздохнула.
— Если там будет хоть один человек, который скажет мне «улыбнись», я укушу тебя.
— Согласна.
— Если мне не понравится, мы уйдём.
— Конечно.
— И я не надеваю ничего нелепого.
— Упаси господь. С твоей осанкой и этим лицом тебе достаточно пальто. Мужчины и так будут чувствовать себя интеллектуально неполноценными.
— Это, пожалуй, единственный комплимент за неделю, который я готова принять.
Дом Алисы располагался в старом доме возле парка. Высокие потолки, дубовый паркет, книжные шкафы, запах бумаги, чая и старого дерева — квартира была больше похожа на частную библиотеку, чем на место, где живёт двадцатитрёхлетняя студентка. Впрочем, с таким отцом иначе и быть не могло.
Профессор Лев Воронцов был человеком, который мог одним взглядом заставить аудиторию затихнуть, а одной фразой — влюбить в эпоху даже самого ленивого двоечника. Высокий, сухощавый, с серебряными нитями в тёмных волосах, с длинными тонкими пальцами и привычкой носить жилеты, словно он тоже, по недосмотру судьбы, родился не в том веке. Он преподавал историю Европы раннего Нового времени, писал книги, выступал на конференциях и обладал редким даром быть одновременно блестящим учёным и невыносимым отцом.
Он любил дочь так, как любил всё ценное, — требовательно.
Когда Алиса вошла в квартиру, он сидел в кабинете у окна, в тёплом жёлтом свете настольной лампы, и что-то правил карандашом в распечатанной рукописи. На нём был серый свитер, очки чуть сползли на нос. По комнате плыл запах бумаги, табака из старой коробки, хотя сам он давно не курил, и чёрного чая с бергамотом.
— Ты поздно, — сказал он, не поднимая головы.
— У меня защита была, помнишь?
— Я помню. Вопрос в другом: как она прошла?
— Я жива. Преподаватели тоже.
Он поднял глаза. Внимательные, светлые, вечно оценивающие.
— То есть удовлетворительно?
— То есть хорошо. Очень хорошо. Но кафедра всё равно полна людей, которых хочется сослать в болотистую часть Фландрии.
Лев Воронцов едва заметно улыбнулся.
— Значит, всё в порядке. Будешь чай?
— Нет. Я переоденусь и уйду.
— Куда?
— С Мариной.
Это вызвало у него тонкое движение брови.
— Та самая Марина с автомобилем, стоящим как маленькая деревня?
— Да, папа. Та самая Марина.
— Надеюсь, не в место, где музыка заглушает мысль.
— В какое-то новое закрытое заведение.
Он откинулся на спинку кресла, изучая её лицо.
— Ты выглядишь так, будто собираешься или кого-то соблазнить, или кого-то убить.
— Возможно, всё сразу.
— Алиса.
Она подошла ближе. Кабинет всегда действовал на неё странно — успокаивал и одновременно собирал изнутри. Тут были полки с фолиантами, карта Европы на стене, старинный глобус, бронзовая лампа, репродукция Гольбейна и тяжёлые шторы цвета тёмного вина. Всё это пахло не богатством — породой.
— Что? — спокойно спросила она.
— Ты сильнее, чем тебе кажется. Но злость — плохой советчик.
— А чувство унижения — хороший?
Он снял очки.
— Ах вот в чём дело.
— Не надо смотреть на меня так, будто ты сейчас скажешь что-нибудь мудрое из Тацита.
— Я мог бы.
— Не надо.
Лев Воронцов молчал несколько секунд, потом встал, подошёл к ней и неожиданно коснулся пальцами её подбородка, чуть приподняв лицо. Жест старый, почти детский, но Алиса не отстранилась.
— Тебя унизили не потому, что ты слаба, — тихо сказал он. — А потому, что рядом оказался человек маленький. Не путай эти вещи.
Она сглотнула.
— Я не путаю.
— Хорошо. Тогда иди. Развлекись. Но не пытайся сегодня доказать миру своё превосходство. Мир всё равно не оценит.
— А если мне захочется?
— Тогда хотя бы сделай это красиво.
Вот за это она его и любила.
Через час Алиса стояла перед зеркалом в своей спальне и застёгивала тонкие пуговицы на тёмно-синем платье длиной ниже колена. Платье было простое, но с идеальной посадкой, подчёркивало тонкую талию, длинную шею и ту самую сухую, почти аристократическую стройность, за которую в школе её дразнили «чешской принцессой». Волосы — густые, каштановые, с золотистым отливом — она не стала убирать в сложную причёску, лишь собрала верхнюю прядь и заколола на затылке. Неброские серьги, тонкая цепочка, тёмное пальто, кожаные перчатки.
Лицо у неё было не кукольное. Высокие скулы, прямой нос, большой рот с чуть насмешливой линией, глаза серо-зелёные, внимательные и слишком выразительные, чтобы притворяться пустыми. Именно поэтому большинство людей ошибались в ней дважды. Сначала принимали за «хорошую девочку». Потом понимали, что хорошая девочка, возможно, и есть, но кусается она без предупреждения.
Марина заехала за ней ровно в девять.
Город к этому часу стал ещё красивее. Влажный воздух отражал неон, витрины сияли, редкие прохожие ускоряли шаг, пряча лица в воротники. Машина мягко скользила по улице, внутри пахло дорогой кожей, цитрусовым парфюмом Марины и свежим холодом, который они впустили, когда садились.
— Ты выглядишь так, будто едешь или на дуэль, или на наследство, — оценила Марина, выруливая на проспект.
— В любом хорошем вечере должен быть элемент угрозы.
— Вот за это я тебя и беру с собой в приличные места. С тобой никогда не скучно.
— Ты до сих пор не сказала, что это за клуб.
— Потому что хочу посмотреть на твоё лицо.
— Это настораживает.
— И правильно.
Клуб оказался спрятан в здании бывшего банковского дома конца девятнадцатого века. Высокий фасад с каменными львами, полукруглые окна, тяжёлые двери из тёмного дерева, подсвеченные снизу тёплым золотым светом. Ни вывески. Только неброская металлическая табличка у входа и мужчина в безупречном чёрном пальто, который проверял приглашения небрежно, но так, что сразу становилось ясно: без списка ты сюда не войдёшь, даже если приедешь с чемоданом наличных.
Внутри было тихо.
Не мёртвая тишина, нет. Просто пространство дышало дорогой сдержанностью. Мягкий ковёр глушил шаги. На стенах висели современные картины в узких рамах. Тёплый свет падал из латунных бра. Воздух пах деревом, дорогим кофе, техникой и чем-то едва уловимо сладким, словно ванилью с дымком. За стойкой из тёмного камня стояла девушка в графитовом костюме. Люди говорили приглушённо, смеялись без истерики, никто никуда не рвался. Ни музыки, бьющей в грудную клетку, ни пьяных криков, ни дешёвой позы.
— Это что? — спросила Алиса, непроизвольно понизив голос.
Марина довольно прищурилась.
— Вот теперь я вижу интерес.
— Я всё ещё готова уйти.
— Не уйдёшь.
Им предложили сдать пальто, провели через холл и вывели в длинное помещение с рядами полузакрытых кабин, похожих не на компьютерный зал, а на отдельные капсулы из какого-то очень дорогого фильма о будущем. Тёмное стекло, матовый металл, кожаные кресла, тонкие панели света по краям. На стене над стойкой плавно мерцала надпись: «Выберите историю. Выберите игрока».
Алиса замерла.
— Что это? — повторила она уже с другим оттенком голоса.
Марина сияла.
— Новая иммерсивная платформа. Полное погружение. Какой-то запредельный уровень визуализации, нейросетей, поведенческой адаптации и чёрт знает чего ещё. Закрытое тестирование. Отбирают только своих.
— Это… игра?
— Скорее, интерактивный исторический сценарий. Или не только исторический. Мне обещали, что там можно выбрать мир, персонажа, уровень влияния. Хочешь — космос. Хочешь — тёмное фэнтези. Хочешь — политика. Хочешь — история. Я сразу подумала о тебе.
Алиса смотрела на мерцающие строки, и внутри неё, сквозь усталость, злость и остатки боли, впервые за весь день шевельнулось что-то похожее на чистый интерес.
— Полное погружение? — уточнила она.
— Говорят, настолько полное, что ты перестаёшь замечать интерфейс.
— И это безопасно?
Марина пожала плечом.
— Здесь билет стоит как крыло от самолёта, так что я надеюсь, что да.
— Прекрасная логика.
— Спасибо.
К ним подошёл консультант. Молодой мужчина с безупречной улыбкой, гладко зачёсанными волосами и тем самым выражением спокойной уверенности, которое обычно появляется у тех, кто работает с очень дорогими капризами.
— Добрый вечер. Ваши места готовы. Перед началом вам предложат список сценариев. Вы выбираете эпоху, тип конфликта и игрока. Система сама настроит уровень погружения.
— А если игрок уже проиграл в истории? — спросила Алиса.
Мужчина улыбнулся ещё вежливее.
— Это зависит от вашего навыка.
Вот тут она уже заинтересовалась по-настоящему.
Её капсула была похожа на кокон. Мягкое кресло обнимало спину. Перед глазами возникла прозрачная панель. Пальцы скользнули по холодной гладкой поверхности подлокотника. Внутри всё было таким выверенным, тихим и дорогим, что даже её вечная подозрительность на несколько секунд растерялась.
На экране медленно появлялись варианты.
Космическая колония на далёкой планете.
Город эльфийских домов и кристальных машин.
Политический триллер в империи будущего.
Пиратская сага.
Осаждённый монастырь.
И, наконец, исторические линии.
Алиса чуть подалась вперёд.
Франция. Италия. Священная Римская империя. Англия Тюдоров.
Она выбрала последнее без колебаний.
Экран засветился глубже, будто отозвался.
Дальше пошёл список фигур. Некоторые имена были очевидны. Некоторые — почти провокационны. Мужчины, королевы, фавориты, придворные игроки, те, кого история возвысила, и те, кого сломала.
Алиса остановилась на одном имени.
Екатерина Говард.
Молодая. Красивая. Пятая жена Генриха VIII. Девочка, попавшая в место, где не прощали ни слабости, ни глупости, ни чужих игр.
Алиса помнила почти всё, что было написано о ней. Недостаточно умная, слишком юная, неосторожная, легкомысленная, обречённая. Историки обычно пожимали плечами, говоря о ней, как о красивой ошибке. Алису это бесило. Потому что за такими формулировками почти всегда скрывалось очень простое мужское удобство: если женщину уничтожили, значит, она сама виновата. Не хватило ума, осторожности, достоинства, чего-нибудь ещё, желательно абстрактного и красиво сформулированного.
— А если нет? — пробормотала она себе под нос.
На экране вспыхнуло: «Выберите игрока».
Её палец завис на секунду. Перед глазами мелькнуло лицо бывшего мужа, кислое сочувствие преподавательницы, спокойный взгляд отца, насмешливая улыбка Марины.
— Ладно, Екатерина, — тихо сказала Алиса. — Попробуем сделать из тебя не жертву.
Она коснулась имени.
Сначала ничего не произошло.
Потом кресло едва заметно дрогнуло. Свет перед глазами стал ярче. Где-то в корпусе техники тонко щёлкнуло. Алиса нахмурилась, собираясь убрать руку.
И в ту же секунду её ударило током.
Резко. Глубоко. Так, будто тонкая раскалённая игла прошла от пальцев к плечу, в шею, прямо под череп. Свет рванулся белой вспышкой. Воздух пропал. Она дёрнулась, попыталась вскрикнуть, но звук застрял. Перед глазами всё раздвоилось, поплыло, пошло трещинами. Запахло горелой проводкой, озоном и чем-то металлическим, как кровь на холоде.
Она успела подумать только одно: «Вот это сервис».
Потом мир ударил её второй раз — уже не электричеством, а реальностью.
Холод.
Не офисный, не кондиционерный, не городской мартовский. Другой. Каменный. Тянущий от пола, от стен, от самой сырости воздуха. Тяжёлый запах воска, мокрой шерсти, кислого вина, старого дерева и человеческих тел. Шёпот. Шорох ткани. Чей-то сдавленный плач. Дальний звон металла.
Алиса распахнула глаза.
Над ней нависал тёмный деревянный балдахин. Ткань полога, тяжёлая, с блеклой вышивкой, уходила вверх в полумрак. Где-то справа колыхалось жёлтое пламя свечи. От этого света по резным столбикам кровати бежали золотистые дорожки. Под щекой была грубоватая ткань не современного белья, а чего-то плотного, льняного. Тело казалось чужим — слишком лёгким, слишком затянутым, будто рёбра сжали руками.
— Миледи… миледи?..
Голос был женский. Испуганный. Молодой.
Алиса резко села — и чуть не застонала. На грудь словно надели деревянный каркас. Воздух входил непривычно. Тяжесть юбок, жёсткость швов, натяжение шнуровки, холод цепочки на шее — всё это обрушилось одновременно.
Перед ней стояла девушка в чепце, с побледневшим лицом и огромными глазами.
За её спиной виднелась комната: камин, в котором догорали угли; сундук; массивный стул; на стене — тёмная тканая драпировка; у двери — две женщины в глухих тёмных платьях, переглядывающиеся так, словно только что увидели чудо или безумие.
Алиса опустила взгляд на собственные руки.
Не её.
Тоньше. Белее. Пальцы длинные, ухоженные, на одном — кольцо. На запястье кружево.
Она медленно подняла руку к лицу, коснулась щеки.
Кожа.
Тепло.
Пульс.
Настоящее.
Слишком настоящее.
И вот тут, вместо паники, её вдруг накрыло совершенно неуместное, почти детское, дикое восхищение.
Настолько полная визуализация?
Она коротко вдохнула, моргнула, огляделась ещё раз — уже внимательнее, цепляя детали. Каменная кладка у оконной ниши. Полосы света на полу. Шероховатость одеяла. Запах дыма в волосах. Тяжесть на висках от, кажется, какой-то сложной причёски. У женщины у двери распухшие суставы на пальцах. У служанки перед кроватью красные от слёз веки. Где-то в коридоре ругнулся мужчина.
Ни одного пикселя. Ни одной фальши. Ни единого сбоя.
— Ох, — выдохнула Алиса едва слышно.
Девушка у кровати всхлипнула:
— Миледи, вы меня слышите?
Алиса повернула голову к ней. Сердце колотилось быстро, но уже не от страха — от азартного изумления.
— Слышу, — сказала она и сама поразилась звучанию собственного голоса. Мягче. Выше. Но живой, тёплый, реальный до дрожи.
У служанки задрожали губы.
А Алиса, оглядев комнату, свечи, чужие лица, тяжёлые занавеси, камин, собственные не свои руки и ощущая, как в груди вместо ужаса поднимается острый восторг игрока, которому внезапно дали невозможное, улыбнулась.
— Ничего себе, — шепнула она. — Вот это технологии.