Под его защитой

Глава 2

Мое первое утро в этом доме пахнет свежестью, полынью и одиночеством.

Чищу зубы и моюсь я с открытой в коридор дверью. Должен же этот Виктор наконец прийти, и познакомиться со мной.

На часах восемь утра. Его нет.

Я включаю «Болеро» Равеля на бесконечный репит, и разбираю чемоданы.

Девять часов. Его все еще нет.

Десять — от скуки я делаю прическу, макияж, и упрямо не переключаю музыку. В животе урчит.

— Отличный охранник, — усмехаюсь, открываю окно, и закуриваю.

Ударная доза никотина после долгого перерыва бьет по сознанию. Но я с мстительным наслаждением снова затягиваюсь. Гордей терпеть не мог, когда от меня пахло сигаретами.

Но пошел бы ты, любимый, к дьяволу! Моя жизнь в такой опасности, что ты бросил меня ночью одну в чужом городе, а присматривать за мной попросил друга, которому на меня очевидно плевать.

«Болеро» движется к своему тотальному обвалу на гигантском подъеме торжества ритма. И больше всего на свете я сейчас желаю послать и папу, и Гордея с их заботой куда подальше, купить билет, и вернуться домой.

Для девы в беде, за которую ноги переставляют мужчины, у меня слишком большие яйца.

— Здравствуйте! — машет мне с улицы маленькая девочка, и к ней набегает еще с десяток таких же цыплят.

Улица оживает. Появляется колоритный дед с поливочным шлангом, орошает грядки. И, повинуясь просьбам малышни, поднимает шланг вверх. Происходит волшебство: на визжащих от восторга детей брызжет дождь, они хохочут, пожилой мужчина тоже.

И я.

Падаю на кровать, и засыпаю на час. Просыпаюсь под не надоедающее «Болеро», и решаю организовать себе поздний завтрак.

А на кухне, на столе — пакет. Я подхожу к нему осторожно, как к подозрительной посылке. Открываю: хлеб, сыр, термос с кофе, бананы, три упаковки с магазинными сэндвичами, пачка сигарет, книга в мягкой обложке, и записка:

"На улицу не выходить. Телефон не включать. Дверь никому не открывать. Окна — тоже. В."

Виктор.

Прекрасно, что он все же существует.

Наливаю кофе, и выпиваю залпом. Обжигаюсь. Значит, заходил он недавно. Кофе сладкий, крепкий, с запахом рома.

Днем Виктор тоже не появляется, и чтобы не решиться на покупку обратного билета, я делаю то, что запрещено — распахиваю окна настежь. Но близко к ним не подхожу.

В пять вечера слышу первый звук из дома по соседству: чих где-то за стенкой, похожий на собачий. У Виктора, значит, есть пес. Или гость. Или это он сам.

Но какого-то черта не заходит.

Раз Гордей решился оставить меня одну, как и Виктор, значит, не такая уж ситуация опасная. Рассудив так, выхожу из дома во двор, и осматриваю местную флору: ёлка, яблоня, какая-то зелень типа ирисов, а под окнами галька.

Заглядываю в окна Виктору, но они закрыты жалюзи.

Брожу по двору, захожу в сеть, на сайт своей кондитерской. И читаю объявление, которое дала сама:

«Дорогие гости, я ухожу в творческий отпуск, но обещаю скоро вернуться. Будут оригинальные рецепты, новые вкусы и шеф-боксы. И еще больше пп-вкусностей.

Астахова Ульяна Андреевна, шеф-кондитер»

На психах возвращаюсь домой, и перекусываю отвратительным резиновым сэндвичем.

Я здесь с ума сойду!

Гордею решаю не жаловаться. Выжду еще день, и если точно решусь — без ненужных мне разрешений вернусь домой, в свою квартиру и в свою жизнь.

А в восемь вечера меня пугает стук в дверь. Тихий, один, потом второй.

Я не иду сразу. Просто замираю посреди комнаты. Подхожу медленно к двери, смотрю в глазок — там темнота.

Голос. Хриплый. Мужской.

— Ульяна. Открой.

— Кто это?

— Это я. Виктор.

Открываю. Он вваливается в проем, как вбитый гвоздь. В левой руке ветровка, правая прижата к боку.

На пальцах — кровь каплями.

Мельком отмечаю, что Виктор и Гордей похожи: оба темноволосые, высокие, спортивные. Но Гордей более холеный и вальяжный, а этот — он словно пустыней высушен.

— Не ори. Закрой дверь.

— Я и не собиралась кричать, — говорю спокойно.

Захлопываю дверь, подхватываю его под локоть. Он тяжёлый. Горячий. Но не шатается, идет, и терпит мою поддержку.

— На стул. Давай.

Он опускается, резко, как будто ноги отключились. Лицо белое. Губы сжаты. Глаза не фокусируются.

— Где аптечка? — спрашиваю.

— В машине. Бардачок.

Беру его ключи, и выбегаю из дома. Нахожу его внедорожник — дверь приоткрыта. Бардачок — аптечка. Хватаю.

Назад бегу, как будто за мной гонятся. Может, и гонятся.

Он всё ещё на кухне. Футболка снята. На правом боку порез, длинный, но не рваный. Профессиональный.

— Садись, а лучше ляг. Ты теряешь кровь.

— Я в курсе. Перекись есть?

— Да заткнись ты, дай я сделаю.

Подобные раны я уже видела, и привычна к мужским «неприятностям». Гордей с работы иногда таким возвращался, и брат — он, правда, не с работы, а со своих приключений, о которых отцу нельзя было рассказывать. А следовательно, и врачам сдаваться было нельзя.

Обрабатываю рану. Виктор даже не шевелится. Только кулак на столе белеет от усилия, пахнет железом и потом. А я — будто в каком-то скандинавском сериале. Только кровь настоящая.

Значит, и опасность настоящая.

Твою мать!

Впервые за эти сумасшедшие дни я по-настоящему пугаюсь. Да, на меня организовывали покушение — Гордей обнаружил жучок и детонатор под моей машиной. Но я-то его не видела, лишь со слов Гордея и папы знала о попытке моего убийства и угрозах.

И вот она — реальность.

— Кто это сделал? — спрашиваю.

— Не важно.

— Ты уверен? Потому что, если это из-за меня...

А что тогда? Я развернусь, и благородно уйду в темную ночь, чтобы не подвергать его опасности? Сомневаюсь.

Виктор вскидывает голову. Смотрит на меня в упор, губы бледные, выражение лица не менее упрямое, чем у меня бывает примерно всегда.

— Не из-за тебя. Ты тут потому, что Гордей попросил. Я ему доверяю.