Под его защитой

Глава 3

Утром, едва проснувшись, я ругаю себя последними словами.

Всю жизнь я думала, что храбрая. А вчера чуть ли не пищала от ужаса, когда осталась одна.

Это какой-то позор. Мне не понравилось барахтаться в уязвимости, и не решаться даже на крыльцо выйти.

На столе вибрирует телефон.

— Дьявол! — вспоминаю.

Вижу один пропущенный от Гордея, пять от папы. Я так и не написала кодовое слово вечером, в обозначенный час.

Папа перезванивает через пару секунд.

Утро оказалось слишком тихим.

— Где ты была? — голос ледяной. — Ты в своём уме?

— Я… забыла. Было много всего.

— Ульяна, ты не в санатории. Мы с Гордеем отвечаем за твою безопасность. Забыла! Еще папа часов, и я готов был за тобой группу отправлять. Ещё раз «забудешь» — сам приеду. Поняла?

— Поняла, — грубость папе в этот раз я спускаю лишь потому что виновата сама. — Всё в порядке.

— Гордей тоже нервничал. Он сказал, что ты в надёжных руках. Не подведи его.

И папа отключается. Без "пока". Обычно мне приходится спускать отца с небес на грешную землю, и напоминать что субординация — она для его подчиненных, и со мной так нельзя.

А сейчас я сижу несколько минут, уставившись в стену. Почему-то именно слова "не подведи его" застревают в груди. Почему не "береги себя"? Почему всё про Гордея?

Нужно Виктора дождаться.

Как он там, раненный? Лучше сама до него дойду.

Я выглядываю в окно, и снова чувствую то же, что и вчера вечером — чужой взгляд. И страх из-за ощущения чьего-то присутствия. Знаю, это паранойя, и с ней нужно бороться.

Но я даю себе несколько минут.

Ищу свою аптечку, привезенную из Москвы. Прихватываю жестяную банку с кофе — папин подарок, привезенный из Йемена. В поисках пакета открываю ящик в буфете. В нём — обычный бардак: чеки, скрепки, ручки и колпачки, какие-то старые бумаги.

И фото.

Я вытаскиваю его и невольно улыбаюсь. Гордей и Виктор. Им здесь лет по восемнадцать, максимум двадцать. Стоят, обнявшись, на крыше старой машины. Юные, полные вызова и кипящие юностью. Форма, сигареты в зубах — ну, красавчики. Сзади надпись:

«Сбоку стоял огонь. А мы шли прямо в него. В.»

А затем моя умилительная улыбка сползает. Потому что тут же в ящике — пистолет. Без кобуры. Настоящий.

Мне становится не по себе. Я смотрю на фото, потом на оружие. Настоящее от бутафорского я отличать умею, и даже стреляю отлично. Но к пистолету не прикасаюсь, и закрываю ящик.

А фото оставляю себе, и прячу его в книгу. Потому что так просто забыть уже не смогу.

А на улице припекает солнце, и одновременно веет утренней прохладой. Запах почему-то кажется родным — травы, древесина, пыль и железо. Я стучу в калитку Виктора, приоткрываю ее, и собака — огромный алабай — уже встречает меня. Встаёт, почти мне по грудь. Смотрит с подозрением.

— Свои, — говорю я, протягивая ладонь. Он нюхает. Потом фыркает, пропускает меня, но идет рядом.

Конвоир.

Надеюсь, не загрызет.

Дверь в дом Виктора приоткрыта. Тихо. Я захожу. Внутри пахнет спиртом.

— Виктор? — тихо зову.

Ответа нет. На столе — бинты, нож, пустая бутылка с подсолнечным маслом. На плите что-то кипит. Значит, он не в бессознательном состоянии. Я ставлю всё, что принесла, на край стола и оборачиваюсь — но вижу только алабая. Он молча ложится у двери.

Шаги я слышу поздно. Виктор входит с крыльца. На нём старая футболка, правая рука перебинтована, оказывается и она была ранена. В левой — пакет с продуктами. Увидев меня, он ненадолго замирает.

— Привет, — говорю.

Он кивает. Подходит. Выкладывает продукты. Хлеб, кефир, пельмени. Потом достаёт что-то ещё — перчатки и рулетку. Я не спрашиваю зачем.

— Я принесла аптечку, — выдыхаю. — И кофе. Он хороший.

— Спасибо, — сухо. — С собакой справилась?

— Он воспитаннее некоторых людей.

Он усмехается. В первый раз. Я уже хочу поднять тему страшного «вчера», но мы оба слышим стук.

Виктор напрягается. Подходит к двери. Алабай вскакивает, рычит. Виктор жестом его останавливает, открывает дверь — но так, что сам встаёт между порогом и мной.

На крыльце — мужчина. Лет сорок. В джинсах и кожанке. Лицо загорело-желтое, со впалыми щеками. Неприятное. Какое-то зэковское.

— Ты куда пропал, Вить? — говорит он, но в голосе нет дружелюбия. — Скучал я.

— Нахер иди.

— Да ладно. Твоя новая жизнь — не повод забывать, кто и когда тебе помог.

— Помог? Ты? — Виктор усмехается, но холодно. — Я сам себя вытаскивал. Ты просто смотрел.

— Щенок, — мужчина делает шаг. — Добро надо помнить, и делиться. Девками, может? — он заглядывает за плечо Виктора, замечая меня.

Я отступаю назад, спотыкаясь о стул.

— Ты не в том доме, — спокойно говорит Виктор. — Уходи, пока добром прошу.

— А если нет?

Я не успеваю понять, кто из них начинает первым. Всё происходит за несколько секунд: рывок, удар, рычание собаки. Виктор — как тень, беззвучно и точно. Мужчина отлетает к перилам, плюёт кровью, хватает себя за плечо. Потом смотрит с ненавистью и уходит. Молча, медленно и жутко.

Виктор захлопывает дверь. Разворачивается. Смотрит на меня. Долго. Я не могу понять, что в этом взгляде — раздражение или сожаление.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Думал, завизжу или в обморок упаду? Я и не такое видела.

Киваю ему.

— Ты не должна была это видеть.

— Кто он?

— Никто. Не лезь.

Он берёт тряпку. Бросает ее на пол, и ногой начинает вытирать пол у порога.

— Этот человек опасен? Опасен, — сама отвечаю на свой же вопрос. — И он вернется. То, что случилось вчера — это из-за меня, или…

— Это личное, — он бросает тряпку в ведро. Смотрит на меня. — Дальше что? Не устраиваю в качестве охраны?

— Не знаю.

В этот момент я жалею, что не познакомилась с Виктором раньше.

Когда мы с Гордеем уже жили вместе — он приезжал в Москву. И Гордей хотел нас познакомить: своего почти-брата, и любимую девушку. Но что-то в тот момент подсказало мне придумать причину, лишь бы не встречаться с Виктором.