Под крестом и за пиками

Заговор

Осенью 1916 года в мозгу у Феликса Юсупова созрела гениальная идея. Если действовать через императрицу невозможно, как в красках сообщила ему матушка, значит, надо действовать через Распутина. С врагом надо бороться его же средствами: приблизиться к Распутину, обещая расчетливому старику золотые горы, через него вернуться в фавор императрицы и уже тогда, выйдя из опалы, убедить ее, что Распутин ей не нужен.

Так думал не он один. Министры часто сперва завоевывали расположение Распутина, получали должность, а потом начинали копать под старца, если были похрабрее. Если расчет Распутина и расчет императрицы оказывались неверны столько раз, почему бы им не ошибиться вновь и поверить в искренние намерения Феликса?

— We all plant the seeds of our own destruction, (Мы все сеем семена нашего погибели) — философствовал Феликс, не забывая, что он всё-таки выпускник Оксфорда. Жена слушала его, широко распахнув глаза. Она была его первым конфидентом. Ирина очень немногое понимала в монологах мужа, но была в восторге и со всем согласна. Феликсу другого и не требовалось: восхищенный зритель соответствовал всем его нуждам в собеседнике. Они ладили великолепно. — Вот и старец Распутин сам будет звать меня к себе. Он подлетел слишком близко к солнцу. Нашему пожилому Икару, который дожил до седин, а ума не нажил, пора лететь в обратном направлении.

Феликс пришел к старцу под предлогом, что он хотел излечить свою язву, которая мешала ему пойти на фронт и отдать долг родине.

Распутин был высоким стариком с кучерявой черной бородой, сальными волосами, носом картошкой и глазами-бусинками. Он обладал удивительным даром гипноза, и мало кто мог перенести его пронзительный взгляд.

На все красноречие Феликса Распутин отвечал, что "благое дело, благое", а сам хмыкал себе под нос да кивал. Он только наговаривал да давал травяные отвары. Иногда Распутин набирал в рот святой воды и плевал в лицо пациенту, но Феликс, скрипя зубами, терпел и превозносил старца на невообразимую высоту. В каждый свой новый приход Юсупов говорил, что ему стало намного лучше и он почти забыл про свой недуг. Старик только напыживался, говорил "то-то!" и продолжал заниматься тем же шаманством.

С присущей ему деликатностью Феликс заговорил о том, как сильно его матушка скучает по общению с императрицей, как батюшка чувствует, что в это тяжёлое время они могли бы делать для страны больше — если бы были допущены. Как они волнуются, что императорская чета вынуждена справляться со всеми испытаниями в одиночестве.

— Как хорошо, что у них есть Вы, Григорий Ефимович! — воскликнул Феликс и тут же почувствовал, что дал маху. Распутин глянул на него своими страшными глазами и ухмыльнулся. Феликс тут же заговорил о другом, но урон был нанесен.

Старик что-то подозревал. Не мог он не знать, как долго и с какой страстью Юсуповы пытались вырвать его из Царского села, как если бы он был плющом, а не человеком. А если он что-то подозревал и продолжал принимать Феликса у себя, значит, он просто играл с ним. Деньги брал, слушал обещания о еще больших капиталах, а сам и не думал просить императрицу за него. Говорил, что Бога будет о нем молить, а про себя посмеивался. За нос его водил. Ну, посмотрим, кто кого.

Даже мать стала беспокоиться и писала ему из Крыма, где с мужем и внучкой проводила осень. До нее дошли слухи о том, что Феликс начал сближаться с Распутиным, и она требовала разъяснений. Феликс их не предоставил, убеждая, что просто ищет компромат на Распутина.

В мстительных думах Феликс пришел на открытие Государственной думы после полугодового перерыва. Тема была животрепещущей: темные силы и министерская чехарда.

Временщики, которые во времена мира оставались бы у власти годами, теперь раскачивались и падали каждые два месяца, как бумажные фигурки, на которые достаточно подуть и они исчезнут.

Кто неделю назад казался не сменяем, на этой был сменен. К середине '16 года уже все поняли, что нет никого, кто был бы незаменим, и новые министры, назначенные с благословения Распутина или в результате лавирования между разными политическими силами, не считали нужным переезжать на казенные квартиры. Все равно скоро скажут съезжать.

А сам Распутин оставался.

С думской трибуны депутаты обвиняли царское правительство в глупости или измене, в неспособности довести войну до победного конца. Их огонь праведного гнева распалил Феликса, и домой он вернулся, уже готовый на заговор.

На следующее утро Феликс отправился к Родзянко, председателю Государственной думы и старому приятелю Юсуповых.

— А всё-таки Распутина надо бы убрать, — сказал Феликс почти мягко после того, как они обсудили будущее России.

— И физически! — громыхнул Родзянко. — Убрать физически, вот что я вам скажу. Как и действовать иначе, если все перепробовано, а ничего не выходит. Да попадись он мне в руки! Для меня вопроса нет: Распутин должен быть уничтожен.

— Так за чем же дело стало! — воскликнул Феликс, вскакивая с кресел. Родзянко моргнул на него несколько раз пустыми глазами и решительно тряхнул головой:

— И действительно! Именно так и надо!

— Так давайте!

— Если бы я только был чуть помоложе, — вздохнул Родзянко. — Я бы именно так и поступил, не будь я столь стар. Конечно, как иначе. Да и какой тут может быть разговор: такого-то клеща, шпиона, изменника... Э, что же, Вы не останетесь на чай?

— Занят.

— Передавайте Вашей матушке привет от меня и от жены. Ах, радикулит! А то бы я...

— Передам-передам, — сказал Феликс и запрыгнул в карету. — Родзянка! — фыркнул он, отъезжая.

С другими потенциальными соучастниками разговор был еще короче. "Да, конечно надо, но что вы, как, не всерьез же, если императрица узнает, и ведь за ним следят..."

Так Феликс узнал, что Распутина охраняют сразу три учреждения, но соратников не приобрел.

Раздраженный, как-то раз он пришел домой и застал у жены ее подругу, Ирину Энери, известную пианистку. Она приехала попрощаться с Ириной перед отъездом той в Крым: она снова приболела, и петербургский климат был ей противопоказан. Феликс понимал, что там Зинаида выпытает из невестки все, и милостиво разрешил Ирине не скрывать от его матери ничего, что она знала о заговоре.