Под маской выгоды

Глава 1 Если бы ты знал, как ты мне противен

Лоренс Норфолк, наследник древнего герцогского рода, знал: его будущее — это не вопрос выбора, а вопрос выживания. Его семья, чьи корни уходили в кровавые интриги Средневековья, уже давно вплела свои щупальца в экономику и политику страны, но для окончательной легитимности их власти требовался последний, самый циничный штрих — брак с равным по влиянию. Чувства в этом мире были роскошью, которую он не мог себе позволить; он с детства усмирил свои желания, превратив себя в идеальный инструмент династии.

Лоренс был высок, худощав, но с той опасной, жилистой силой, которая проступала сквозь безупречный покрой его костюмов от Savile Row. Его лицо, с острыми скулами и бледной, почти прозрачной кожей, походило на античную маску, высеченную из мрамора — холодную и непроницаемую. Глаза, цвета штормового моря, редко выражали эмоции; они сканировали собеседника, как радар, выискивая слабину. Тёмные, всегда безупречно зачесанные назад волосы, седина на висках, которая только добавляла ему аристократической хищности, и тонкие, сжатые в нитку губы делали его похожим на карающего архангела. Он говорил тихо, но каждое его слово прорезало воздух, как лезвие скальпеля. Лоренс был воплощением контроля — ни одного лишнего жеста, ни одной дрожи в голосе, лишь продуманная, выверенная статика, за которой скрывался кипящий вулкан ярости и амбиций.

Его избранницей стала Николь Вустер — не просто харизматичная бизнес-вумен, а настоящая хищница в мире финансов. Она была низкорослой, но её фигура с крутыми бедрами и узкой талией напоминала песочные часы, переполненные динамитом. Её внешность обманчиво нежна: пухлые, чувственные губы, каскад медных, с рыжиной волос, которые она носила распущенными, зная, что это притягивает взгляды. Но главным её оружием были глаза — янтарные, с вертикальным, почти кошачьим зрачком, которые смотрели на мир с циничной усмешкой. Она умела улыбаться так, что мужчины теряли голову, но в этой улыбке всегда сквозила сталь. Николь не была глупой пешкой; она знала, что её отец на грани банкротства, и понимала, что Лоренс — её спасательный круг. Но она ненавидела его за то, что он дергает за ниточки, и поклялась себе, что если уж быть куклой, то самой дорогой и опасной куклой в его коллекции.

Их встречи проходили не в парадных гостиных, а в личном кабинете Лоренса, который больше напоминал бункер. Комната была залита мертвенным светом от ламп дневного света, отражавшимся от полированного черного дерева. Стены от пола до потолка занимали стеллажи с папками, кожаными фолиантами и редкими артефактами — трофеями семьи. Тяжелые бархатные шторы были задернуты, не пропуская ни луча солнца; воздух пропах дорогим виски, старой бумагой и едва уловимым запахом оружейной смазки — в ящике стола, Николь знала это, лежал пистолет. В этом пространстве, где каждый предмет был продуман, где не было места случайностям, они вели свои переговоры. Сначала это были официальные раунды, где каждое слово звучало как пункт контракта, а каждый взгляд был холодным расчетом.

Вскоре формат сменился. Они начали проводить вечера в дорогих ресторанах с приглушенным светом, где официанты скользили бесшумно, а цена ужина могла покрыть ипотеку целого квартала. Или на закрытых аукционах, где Николь, небрежно поглаживая бокал с шампанским, скупала акции конкурентов под видом интереса к искусству. Обстановка внешне стала расслабленнее, но холодная отстраненность лишь накалилась до предела.

Их общение превратилось в сложную шахматную партию с высокими ставками. Лоренс, изучая Николь, искал бреши в её броне. Он замечал, как она нервно теребит серьгу, когда лжет, и как её дыхание учащается, когда она злится. Николь, в свою очередь, анализировала его привычки: как он всегда поправляет запонки перед тем, как принять важное решение, и как его левый глаз слегка дергается при слове «любовь». Они говорили о слияниях, поглощениях, общих интересах, но никогда — о чувствах. Страсть была недопустимым проявлением слабости, а любовь — уделом плебеев.

Однако в этих холодных интерьерах, где диктатуру разума никто не отменял, зарождалось нечто липкое и неуловимое. Иногда взгляд Лоренса задерживался на изгибе шеи Николь чуть дольше положенного, и в его зрачках проскальзывала тень животного интереса. Николь, поймав этот взгляд, отвечала едва заметной улыбкой, которая кричала: «Играй, сукин сын, я тоже умею». Ей нравилось видеть его сбитым с толку, нравилось, что за его маской льда проступает огонь.

Однажды вечером, после очередного раунда переговоров в его кабинете, Лоренс задержал её. Николь стояла у панорамного окна, за которым простирался ночной Лондон, похожий на светящуюся схему микросхемы. Она скрестила руки на груди, обтянутой шелком платья, и наблюдала за отражением Лоренса в стекле. Он взял со столика бутылку Pétrus, и звук выдергиваемой пробки показался ей выстрелом.

— Нам нужно обсудить нашу ситуацию, — произнес он, и в его голосе, на удивление, не было привычной стальной нотки, лишь глухая усталость.

— И что тут обсуждать, Лоренс? — Николь не обернулась. — Мы оба не дети. Это фикция. Брак по расчету, чтобы сохранить твой ёбаный статус и мой бизнес.

— Именно. Поэтому нам нужно прийти к окончательному соглашению. Мы оба должны получить прибыль от этого союза.

— Прибыль? — она повернулась к нему, насмешливо приподняв бровь. — Кроме того, что ты вливаешь деньги в компанию моего папаши, я вижу лишь то, что меня продают, как племенную кобылу.

— Не преуменьшай, Николь. Влияние нашего объединенного капитала взлетит до небес. Мы будем вершить политику.

— А как насчёт меня? — она шагнула к нему, и в её глазах заплясали опасные искры. — Что я получу лично? Право сидеть рядом с тобой на приемах и изображать счастливую супругу? Или, может, право на одну минетную пятницу в месяц, когда у тебя будет хорошее настроение? Ну уж нет, Лоренс.