Под моей защитой

Глава 4: Эхо

Извинение не сотворило чуда. Оно не превратило Волкова в союзника. Но оно сняло остроту противостояния. Теперь его молчаливое наблюдение за ней во время процедур казалось не враждебным, а… просто наблюдением. Как изучают редкий, но не опасный симптом.

Анна научилась использовать это. Она перестала метать в его сторону колкие взгляды и тщательно скрываемую злость. Вместо этого она превратилась в образцовую, тихую пациентку. Она молча ложилась на кушетку, терпела боль от токов и механического массажа, кивала на его короткие, сухие комментарии. Она растворялась в рутине больничных будней, становясь частью пейзажа — ещё одно повреждённое плечо в очереди на ремонт.

И пока она притворялась невидимкой, её глаза и память работали на износ.

Она запоминала всё. Как часто заведующий аптекой, полный мужчина с нервным смешком, заходил к Волкову «просто поболтать», но всегда задерживался у открытого шкафа с образцами препаратов. Как медсестра из приёмного покоя, та самая Галина Петровна, выносила в мусорном ведре пустые картонные упаковки от дорогих антибиотиков, которые по документам должны были быть в дефиците. Как санитар, угрюмый парень с татуировками на шее, слишком часто крутился у бокового выхода, который вёл не к служебной парковке, а к глухому переулку.

Она складывала эти кусочки мозаики в уме, не записывая, не делая заметок в телефоне. Она просто смотрела и запоминала. И ждала.

Ожидание закончилось в четверг, поздно вечером. Её последний сеанс затянулся, и она вышла из кабинета физиотерапии, когда основные коридоры уже погрузились в полумрак. Врачебные кабинеты были закрыты, только в конце коридора горел свет в ординаторской и у дежурной медсестры.

Анна уже собиралась уходить, когда из-за угла, ведущего в крыло со стационаром, донёсся сдавленный, болезненный стон. Потом — приглушённые голоса. Один — низкий, угрожающий. Другой — молодой, испуганный.

Инстинкт заставил её замереть, а затем бесшумно прижаться к стене, слившись с тенью. Она подкралась к углу и осторожно заглянула.

В тускло освещённом подсобном помещении, где хранилось грязное бельё, стояли двое. Один — тот самый угрюмый санитар. Второй — молодой полицейский, которого Анна видела раньше с гипсом на руке. Сейчас гипс был снят, но рука висела неестественно. Лицо парня было бледным, испарина блестела на лбу.

— Я не могу больше, слышишь? — шипел санитар, хватая парня за здоровую руку. — Говорил — один раз. Для вида. А ты что? Тебе мало? Ты теперь, как герой, на больничный прикидываешься, чтобы лишнюю партию сбагрить?

— Мне нужно было! — всхлипнул молодой. — У меня долги… Они угрожают семье…

— А мне пофиг! — санитар тряхнул его. — Последний раз. Завтра тебе выписываются. Всё, что осталось у тебя в тумбочке, — моё. Понял? И рот на замок. А то твоя «служебная травма» внезапно окажется попыткой суицида из-за игровых долгов. Документы уже готовы.

У Анны похолодело внутри. Это было оно. Не просто кражи. Шантаж. Принуждение сотрудника к соучастию. И явная угроза его жизни под видом «суицида».

Она отступила в тень, её мозг лихорадочно работал. Вмешаться сейчас? Но она одна, с одной здоровой рукой, против, возможно, вооружённого санитара. И это разрушит всё её прикрытие. Нужны доказательства. Нужна запись.

Она полезла в карман за телефоном, но в этот момент её плечо, забытое в напряжении, дрогнуло и ударилось о металлическую стойку с огнетушителем. Глухой лязг прокатился по тихому коридору.

Голоса в подсобке стихли. Через секунду в проёме показалась голова санитара. Его глаза, узкие и злые, метнулись по сторонам и нашли её в полутьме.

— Ты что здесь делаешь? — его голос прозвучал опасно спокойно.

Анна сделала шаг вперёд, из тени, стараясь выглядеть как можно более безобидной и растерянной.

— Я… я заблудилась. Ищу выход. Кажется, не туда повернула, — сказала она, нарочито жалостливо потирая больное плечо.

Санитар вышел из подсобки, полностью перекрыв проход. За его спиной мелькнуло бледное, перекошенное страхом лицо молодого полицейского.

— Выход там, — санитар мотнул головой в противоположную сторону. — Иди. Быстро.

Его тон не оставлял сомнений — это приказ. Анна кивнула, делая вид, что испугалась, и пошла, слегка прихрамывая, усиливая впечатление беспомощности. Она чувствовала его взгляд у себя в спине, пока не свернула за угол.

Она не пошла к выходу. Она пошла к единственному месту, где, как она знала, в этот час мог быть кто-то, кто… не был частью этого. Или, по крайней мере, не был явным соучастником.

Кабинет Волкова был открыт. Свет из него падал в коридор. Она постучала в уже открытую дверь.

Он сидел за столом, заполняя какие-то бумаги. На нем не было халата, только тёмная футболка. Он выглядел смертельно усталым. Увидев её, он лишь приподнял бровь.

— Вы ещё здесь? Процедуры закончились два часа назад.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказала Анна, не спрашивая разрешения, заходя и закрывая за собой дверь. Её голос дрожал, но не от страха — от адреналина.

— Я слушаю, — он отложил ручку, откинулся на спинку стула. Его взгляд был устало-внимательным.

— Тот санитар… С татуировками на шее. Он шантажирует пациента. Того молодого полицейского со сломанной рукой. Угрожает ему, говорит про поддельные документы о суициде.

Она выложила это резко, без предисловий, наблюдая за его реакцией.

Волков не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только глаза, эти тёмные, всевидящие глаза, стали чуть острее.

— И?
— И? — не поняла Анна. — Он угрожает человеку! Здесь, в вашей больнице!
— Здесь много чего происходит, лейтенант, — тихо сказал он. — И люди сюда попадают не только с пулевыми ранениями. Сюда привозят и тех, кто на грани. С долгами, с проблемами, с паническими атаками. Диагноз «депрессивное расстройство» или «тревожный синдром» — не редкость в картах. И иногда эти люди действительно кончают с собой. Это трагично, но это факт.

— Вы хотите сказать, что это нормально? Что санитар может диктовать условия пациенту? Что он может говорить о «готовых документах»?