Под моей защитой

Глава 6: Предел прочности

Предел прочности материала — это точка, в которой напряжение превосходит его способность сопротивляться. Для стали это разрыв. Для кости — перелом. Для человеческой психики — срыв.

У молодого полицейского, которого Анна теперь знала как Евгения Родионова, этот предел был достигнут утром в день выписки.

Анна пришла в больницу раньше обычного, под предлогом «взять направление на дальнейшую реабилитацию». На самом деле она хотела увидеть его, убедиться, что с ним всё в порядке. Или попытаться поговорить.

Она застала его в ординаторской, где он, бледный как простыня, дрожащими руками пытался застегнуть пуговицы на кителе. Его пальцы не слушались. Рядом, прислонившись к шкафу, стоял санитар Саша. Он не делал ничего. Просто стоял и смотрел. Его взгляд был тяжёлым, как гиря.

— Родионов, ты готов? — раздался голос медсестры из-за двери. — Тебя ждут документы.

Евгений вздрогнул так, будто его ударили током. Он метнул взгляд на Сашу, потом на дверь, за которой маячила свобода, больше похожая на пропасть. В его глазах читался животный ужас.

— Я… я не могу, — выдохнул он, и его голос сорвался на писк. — Рука… снова болит.

Саша медленно оттолкнулся от шкафа.

— Больно? — спросил он притворно-сочувствующим тоном. — Может, перед выпиской таблетку выпьешь? Успокоительное? У меня как раз есть.

Он сделал шаг к своему карману. Евгений отпрянул, ударившись спиной о стену. Его дыхание стало частым, поверхностным.

— Отстань от меня! — крикнул он, но в крике было больше отчаяния, чем силы.

Анна не выдержала. Она вошла в ординаторскую, намеренно громко стуча каблуками по линолеуму.

— Родионов, начальство интересуется твоим делом, — сказала она чётко, с холодной официальной интонацией, которой научилась за годы службы. — Нужно уточнить детали по описи изъятых вещей. Пойдём со мной.

Евгений уставился на неё, не понимая. Саша нахмурился.

— Он выписывается. У него документы, — проворчал санитар.

— Это займёт пять минут. Приказ из СБ, — бросила она через плечо, уже разворачиваясь к выходу, давая Евгению понять, что нужно идти. — Родионов!

Тот, словно во сне, поплёлся за ней. Саша проводил их взглядом, полным немой угрозы.

Анна завела парня в пустой кабинет ЛФК, закрыла дверь и обернулась к нему. Он стоял, съёжившись, глядя в пол.

— Женя, послушай меня, — сказала она, отбрасывая официальный тон. — Я знаю про долги. Знаю про «Ауру». Знаю, что он тебе угрожает.

Он поднял на неё глаза, полные слёз и стыда.

— Вы… вы из СБ? Вы меня арестуете?

— Я здесь, чтобы помочь. Но мне нужно, чтобы ты помог мне. Расскажи всё. Про Лещинского. Про то, как они тебя завербовали.

Но он только затряс головой, отступая.

— Нет… Вы не понимаете. Они везде. Они убьют. Они сказали, что если я хоть слово… Они знают, где моя сестра учится.

В этот момент дверь кабинета открылась. На пороге стоял Волков. Он был без халата, в руках — папка. Его лицо было каменным.

— Что происходит? — его голос резал тишину.

— Доктор, я… — начала Анна.

— Вы не на допросе, лейтенант, — перебил он, глядя на Родионова. — А ты, Женя, должен быть уже на выписке. Твои документы готовы.

— Он не может выйти, — твёрдо сказала Анна. — Его убьют. Или он сам себя убьёт, и это оформят как самоубийство. Вы же сами знаете.

Волков медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах бушевала буря. Он видел предельное напряжение в каждом мускуле тела парня, слышал его прерывистое дыхание. Он видел симптом в его самой острой фазе.

— Женя, — сказал Волков, и его голос неожиданно стал мягким, почти отцовским. — Слушай меня. Ты сейчас в больнице. Ты под моей защитой. Никто здесь тебя не тронет. Понимаешь?

Парень кивнул, судорожно сглотнув.

— Я… я не хочу умирать.

— И не умрёшь, — сказал Волков. Он подошёл к нему, положил руку на здоровое плечо. Это был жест врача, но в нём было что-то большее. — Я продлю тебе больничный. Скажу, что обнаружил признаки поствирусной астении, нужна дополнительная диагностика. Тебе нужно просто лечь в палату и отдохнуть. Хорошо?

Родионов снова кивнул, и слёзы, наконец, потекли по его лицу. Не от страха, а от облегчения.

Волков кивнул Анне, указывая взглядом на дверь. Они вышли в коридор, оставив парня одного прийти в себя.

— Это была глупость, — тихо, но жёстко сказал Волков, когда дверь закрылась. — Вы спровоцировали его панику. Вы могли довести до приступа.

— А что я должна была делать? Смотреть, как его ведут на убой? — зашипела Анна.

— Я должен был это сделать! — его голос сорвался, впервые за всё время потеряв ледяной контроль. — Я — его врач! Это моя ответственность! Вы своим вмешательством только поставили и его, и себя под удар! Саша уже побежал докладывать, кому следует, что «следователь СБ уводит пациента для беседы».

Анна отступила на шаг, поражённая не столько его словами, сколько той яростью, что в них сквозила. В ней не было ненависти к ней. Была ярость от беспомощности. От того, что кто-то снова, как когда-то, вмешался в его территорию, в его попытку спасти.

— Я пыталась помочь, — сказала она глухо.

— Помочь? — он горько усмехнулся. — Вы запустили таймер. Теперь они знают, что он — слабое звено. И что вы им интересуетесь. Вы думаете, они будут ждать? Лещинский не ждёт.

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, что Анне стало физически больно смотреть.

— Что мы будем делать? — спросила она, уже не «я», а «мы».

Волков взглянул на неё. В его глазах шла борьба. Долг врача, приказы начальства, его собственная усталость от этой войны — и что-то ещё. Что-то, что заставило его впустить её в свой кабинет в тот первый вечер. Что-то упрямое и несломленное.

— Сначала — спасать пациента, — твёрдо сказал он. — Я его оставлю здесь. Под наблюдением. Под любым предлогом. А вы… — он пристально посмотрел на неё, — вы ищете не ниточку, а топор. Тот, которым можно разрубить этот узел. У вас есть два, максимум три дня. Потом давление станет слишком сильным, и мне придётся его выписать. Или… со мной случится «несчастный случай», и его выпишет кто-то другой.