Под моей защитой

Глава 8: Точка невозврата

В авиации есть понятие «точка невозврата» — момент, после которого топлива уже не хватит, чтобы вернуться на аэродром вылета. Остаётся только лететь вперёд, к пункту назначения, каким бы опасным он ни был.

Анна перешагнула порог больницы, чувствуя именно это — обратного пути нет. Тетрадь Коли лежала в её сумке тяжёлым грузом, но ещё тяжелее было ожидание. Она знала, что сегодняшняя встреча с Волковым станет решающей.

Она пришла не в своё обычное время. Сеанс физиотерапии был пропущен, и Галина Петровна посмотрела на неё с укоризной, но Анна лишь отмахнулась. Ей нужно было к нему. Сейчас.

Кабинет Волкова был закрыт. Она постучала — тишина. Постучала сильнее. Ноль реакции.

— Его нет, — раздался голос сзади.

Анна обернулась. В коридоре стоял тот самый санитар Саша. Он смотрел на неё с неприязнью, но в его взгляде было что-то ещё. Тревога.

— Где он? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю. Не вышел на смену. Это на него не похоже. Он всегда приходит. Даже когда болеет.

Анна почувствовала, как холодок пробежал по спине. Волков не пришёл на работу. Человек, для которого работа была единственным убежищем, единственным смыслом, — не пришёл.

— Спасибо, — бросила она и быстро пошла к выходу, на ходу доставая телефон.

Номер Волкова она нашла в личном деле, которое изучала когда-то. Гудки шли долго, потом включилась голосовая почта. Она набрала снова. Снова тишина.

В машине она ввела его адрес в навигатор. Жил он недалеко от больницы, в старом фонде, где дореволюционные дома соседствовали с хрущёвками. Петров был на другом конце города, она даже не стала ему звонить — каждая минута могла быть решающей.

Дверь подъезда была открыта. Она взбежала на третий этаж, тяжело дыша, плечо пронзило острой болью — напоминание, что она ещё не долечилась. Плевать.

Квартира 17. Дверь была приоткрыта.

Анна достала табельное оружие, которое носила с собой всегда, даже на больничном. Толкнула дверь.

Внутри было темно. Пахло кофе, лекарствами и ещё чем-то — металлическим, сладковатым. Кровь.

— Волков! — крикнула она, врываясь в квартиру.

Она нашла его на кухне. Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодильнику. Лицо было белым как мел, на виске — кровь, на полу — лужа. Рядом валялся разбитый стакан и рассыпанные таблетки.

— Волков! — она упала на колени рядом, проверяя пульс. Слабый, но есть. Жив.

Он открыл глаза. В них была муть, но, увидев её, он попытался улыбнуться. Криво, через силу.

— А… лейтенант. Вы опоздали на процедуру.

— Заткнись, — рявкнула она, уже набирая номер скорой. — Что случилось?

— Гости были, — прошептал он, морщась от боли. — Вежливые. Сказали, чтобы я не лечил тех, кому не положено. Особенно… мальчика. Родионова.

— Они тебя избили? — она осмотрела его голову, нащупала рану. Рассечение, кровь идёт сильно, но не артериальное.

— И не только, — он показал рукой на рассыпанные таблетки. — Заставили выпить. Сказали, передоз будет выглядеть убедительнее самоубийства. Я успел… выплюнуть часть. Но немного проглотил.

Анна похолодела. Её взгляд заметался по кухне. На столе лежала записка, написанная дрожащим почерком: «Простите. Я больше не могу».

— Они заставили это написать, — выдохнула она.

Волков кивнул, и этот кивок стоил ему новых мучений.

— Скорая едет, — сказала Анна, сжимая его руку. — Ты держись. Слышишь? Держись.

Он посмотрел на неё. В его глазах, затуманенных болью и действием таблеток, промелькнуло что-то тёплое.

— Вы нашли… точку опоры?

— Нашла. И теперь мы её используем. Вместе. Только не смей умирать, понял?

— Не в моих… правилах, — прошептал он и закрыл глаза.

Скорая приехала через десять минут, но Анне они показались вечностью. Она сидела рядом, держа его за руку, и смотрела, как его грудь поднимается и опускается. Жив. Пока жив.

В больнице, куда его увезли — не в ведомственную, в обычную городскую, — Анна дежурила в коридоре, пока врачи боролись за его жизнь. Петров примчался через час, запыхавшийся и злой.

— Что случилось?

Она рассказала. Коротко, сухо, как в рапорте. Но Петров видел, как дрожат её руки.

— Они перешли черту, — сказал он. — Теперь это не просто хищения. Это покушение на убийство.

— И на убийство следователя, если узнают, что я была там, — добавила Анна. — Записка, таблетки, всё подстроено. Если бы я пришла на час позже, его бы нашли мёртвым. И никто бы не копал.

Из реанимации вышел врач, усталый, в запачканном халате.

— Жить будет, — сказал он. — Промывание успели, доза была некритичной. Но сотрясение, ушибы. В сознание пока не пришёл. Вы родственница?

— Коллега, — сказала Анна, предъявляя удостоверение. — Когда можно будет поговорить?

— Завтра. Сейчас ему нужен покой.

Анна кивнула и отошла к стене. Её ноги подкашивались.

— Ты домой, — твёрдо сказал Петров. — Я останусь здесь. Если что — позвоню. А ты завтра возвращайся к этому. К тетради. К Лещинскому. У нас теперь не просто задание. У нас личное.

Анна хотела возразить, но поняла, что он прав. Она нужна была не здесь, в коридоре, ожидая, когда он откроет глаза. Она нужна была там, где ковалось оружие против тех, кто это сделал.

Дома она не спала. Сидела над тетрадью, раскладывая схемы, сопоставляя даты, имена. Злость придавала ясности. Теперь это было не просто расследование. Это была война.

Утром ей позвонил Петров.

— Очнулся. Просит тебя.

В палате пахло лекарствами и хлоркой. Волков лежал бледный, с капельницей в руке, но глаза его были открыты и, кажется, даже яснее, чем обычно.

— Лейтенант, — хрипло сказал он, когда она села рядом. — Вы выглядите хуже меня.

— Я не спала, — призналась она. — Работала.

— Нашли что-то?

— Всё, — она достала телефон, показала ему схему, которую построила ночью. — Тетрадь, которую дала мать того парня. Вашего пациента. Коли.

Волков смотрел на экран, и его лицо менялось. Сначала удивление, потом понимание, потом — что-то похожее на благодарность.