Под музыку Вивальди

Глава 19.

Лада Виноградова.

Неспешно наигрываю новую мелодию, которая родилась в моей голове сегодняшней ночью. Она нежная и лиричная, очень подходит к моему состоянию.

Прикрыв глаза, опускаю смычок и кладу руку на плоский живот, где с каждой секундой растёт и развивается наш с Димой ребёнок. Плод настоящей любви и верности, пронесённой нами через столько лет разлуки.

Нет ни единого сомнения в наших чувствах. Но есть страх, что такой хрупкий мир может рухнуть в любой момент, потому что Леонтьев не из тех, кто просто так прощает и отпускает.

Опускаюсь в кресло и всхлипываю, зажав рукой рот. Я становлюсь слабой и сентиментальной. Врач на приёме предупредил, что организм по-разному реагирует на изменения и слезливость у беременных в порядке вещей. Только я прекрасно знаю, что причина не в беременности. Не только в ней. А в том, что с Димой я не просто рядом. Я спрятана за его широкой спиной и укутана его заботой, как в кокон.

Это так ново для меня! Я привыкла бороться за себя и своё мнение, привыкла прятаться и переживать всё молча. А с Димой нет необходимости молчать. Мой горячий Мороз принимает меня любой.

Стираю первые слезинки, так некстати появившиеся в уголках глаз, и придвигаю к себе нотный лист. Перечёркиваю последнюю строку записей и наношу совершенно другие символы, которые во время игры должны ожить тревожным фрагментом.

Лёгкость созданной мной мелодии на глазах трансформируется и обогащается тяжёлыми элементами. По моей задумке звук по нарастающей убегает вверх и обрывается на самой высокой ноте, чтобы проявиться восставшим фениксом. Хватаю скрипку и проигрываю эту часть несколько раз, прогоняя перед глазами объемные образы своей музыки.

Огненная птица освещает землю, даря свои свет и тепло. Она счастлива и свободна, она делится тем, чего у неё в избытке. Горящие перья искрятся на солнце и переливаются жёлто-оранжевыми всполохами.

Но вот на солнце надвигается туча, поглощающая тепло и свет. Небо затягивается темнотой, и феникс падает, не умея удержаться без своего солнца. Также, как я не смогла бы жить без своего Димы.

Как наяву вижу меркнущие перья, прижимающиеся к стройному птичьему телу. Оно планирует на потоках воздуха, изо всех сил пытаясь выпрямиться и распахнуть крылья, но…

Мелодия уходит наверх, рождая в душе тревогу и подчёркивая смятение и страх моего феникса. Он почти угасает. Почти разбивается.

… Но у самой земной поверхности случается чудо. Феникс находит в себе силы на борьбу и взмывает ввысь. Разрывает чернильную темноту, разрезает всполохами своего огня, освобождая мир от вечной ночи и вечного холода.

Скрипка в моих руках дрожит, а смычок с трудом слушается. Я доигрываю финальные аккорды и с удивлением обнаруживаю, что мои щёки мокрые от бегущих слёз. Это наивысшая степень погружения, когда всё нутро выворачивает наизнанку и перемалывает во время исполнения.

Вытираюсь рукавом домашнего платья и шумно выдыхаю. Сердце бешено колотится, а на губах — ещё солёных и влажных — расцветает довольная улыбка.

Встаю из кресла и растираю затёкшую поясницу. Иду в кухню и завариваю себе травяной чай с мятой, грея кончики пальцев о горячую чашку. Они всё ещё подрагивают от мощного эмоционального выброса. Но каждый такой выброс освобождает место новым эмоциям. И я жду вечера, чтобы наполниться любовью своего мужчины. Чтобы парить и светить, как созданный моей музыкой феникс.

Отпиваю чай, раскатывая на языке вкус ледяной мяты. Она приятно холодит чувствительную кожу губ, напоминая поцелуи Димы. Такие же осторожные и такие же желанные. Я могу пить их вечно… и не напиться…

Оставленный на подоконнике телефон издает короткий сигнал, оповещая о входящем сообщении. Торопливо оставляю кружку и тянусь к смартфону, чтобы прочесть текст. Мне мало кто пишет. В основном Дима шлёт в перерывах вопросы о том, как я себя чувствую.

Чтобы не заставлять его ждать, открываю мессенджер и проваливаюсь во входящее, не сразу понимая, что пришло оно от неподписанного адресата.

Медленно загружаю изображение, задерживая дыхание и подспудно зная, что ничего хорошего я не увижу. Как назло, мобильная сеть тормозит, и фотография проявляется медленно, играя на нервах.

Я успеваю прокусить до крови губу и стереть красную каплю, упавшую на экран, когда застывший маской ужаса кадр полностью загружается. Наташины глаза, полные мольбы и отчаяния, смотрят прямо в объектив.