Под одной крышей с тобой

Глава 1 Лика

Зима пахнет смертью. Или чем-то, что начинается сразу после неё.

Машина, которую я поймала у вокзала, уже уехала.
Как будто выбросила меня здесь, в чужую тишину, и поспешила смыться, пока я не передумала.

Здесь всё выглядело… не так. Слишком серо. Слишком тихо. Слишком чуждо.

Хотя именно здесь я когда-то бегала босиком по доскам крыльца и пугалась сов, что ухали за огородом. Теперь — взрослые ботинки, тяжёлый рюкзак, хруст под ногами. И ключ от дома, который вроде бы мой.

Дом бабушки стоял в конце улицы. Приземистый, вросший в снег, будто прятался от зимы.
Снега было столько, что казалось — его пытается проглотить сама земля.

Метель крутит воздух вокруг меня, и кажется, что даже навигатор в телефоне растерян — как будто говорит: ты уверена, что тебе сюда?

Я стою у ворот и смотрю на дом. Тот самый. Наш. Бабушкин.
Покосившийся, с облупленной краской, будто щёки у старушки, давно не державшей румяна.

Старые ставни, почерневшие от времени. Занавески на одном окне — другие, бабушкины были кружевные. Эти плотные, серые.

Моё сердце сжимается.

Последние 7 месяцев бабушка жила у меня в квартире. Она умерла тихо. Просто не проснулась. Я нашла её утром — прохладную, без звука. И мне показалось, что я слышу, как она уходит. Медленно. Лёгкими шагами, как она ходила в своей ночной сорочке. С тех пор мне не снятся сны. И ничего не болит. Просто пусто.

Я взяла ключи и решила: надо ехать. Надо разобраться с домом. С собой.

Я не ждала, что дом будет тёплым.
Если быть честной, я не ждала, что он вообще примет меня.
Но когда дверь поддалась — мягко, словно за эти годы она устала от сопротивления — и я шагнула внутрь, воздух, встречающий меня, был… родным.
Не уютным.
Не добрым.
Просто — знакомым до боли.

Запах старого дерева, чуть подгнившего уголка в кладовке, сладких сушёных яблок, полусгнивших газет и бабушкиных лекарств.
Этот воздух я знала кожей. Он врос в мою память, как запах чужой подушки после ночи с кем-то, кто тебе больше не позвонит.

Я прошла в коридор, оставляя мокрые следы. Ботинки скрипели.
Лампочка мигнула, тусклая, одинокая — как будто смотрела на меня с укором.
Что ты забыла? Вернулась, когда уже некому тебя ждать?

Каждая деталь вокруг — как под дых.
Шкаф с вязаными салфетками. Стул у печки. Чашка с трещиной, из которой бабушка пила ромашковый чай. Я коснулась её — и пальцы дрогнули. Сердце вдруг защемило. Я не могла больше просто стоять.

Прошла в комнату. Скинула пальто. Дрожащими руками стянула шарф.
Постояла. Потом — облокотилась о стену и съехала вниз. И уже сидя на полу, в пыли, в своих чёрных джинсах и тяжёлых ботинках, заплакала. Не навзрыд. Тихо. Глубоко. Словно из груди вытекала усталость за все годы, за все месяцы, за все бессонные ночи.

Я поднялась только когда почувствовала, как охладились щёки.

На автомате прошла в ванную. Трубы старые, но вода есть.

Сняла одежду — тяжело, будто раздевалась от памяти. И встала под душ.

Горячая струя ударила в плечи. Капли стекали по спине, между лопатками, по талии, обтекали грудь, тянулись вниз по животу и дальше — туда, где всё было уже давно онемевшим. Там не было желания. Но было ощущение: живу. Кожа горела. Сердце билось ровно, но глубоко. Я позволила себе заплакать снова — но теперь это было не про горе. А про облегчение. Я стояла обнажённая, наедине с шумом воды, и впервые за много месяцев — не боялась.

Я вышла из душа, завернувшись в полотенце, и замерла, услышав скрип половиц.
На пороге кухни стоял он.

Рост под метр девяносто. Не качок, но в его теле не было слабых мест.
Широкие плечи, грудная клетка, как у бойца. Спина, за которую хочется держаться, даже если знаешь, что потом будет больно. Руки — настоящие. С сильными, загрубевшими ладонями, с венами, которые выступают, когда он двигается.

Такие руки не гладят. Они хватают. Держат. Командуют.

Кожа — загорелая, чуть грубоватая. Шея — мужественная, мощная, с резкими линиями.
Губы — твёрдые, с насмешкой. Не для нежных слов. Для приказов.
Нос прямой, немного перебитый — будто он когда-то действительно дрался.
И, может, не раз.

Щетина — тёмная, густая, небрежная. Не как стиль. Как вызов.
Как будто он слишком занят жизнью, чтобы бриться по утрам.
Она тянулась от подбородка вверх по скулам, обрамляя резко очерченный, мужской овал лица.

Волосы — коротко стриженные, русые, с лёгкой волной. Пряди на затылке чуть поднимались, будто их часто теребят пальцы. Может, свои. А может — чужие.
Здесь всё вызывало вопросы, на которые страшно было бы получить ответы.

Глаза — светло-серые.
Не голубые. Не «нежные». А ледяные.
Точно видят тебя насквозь. Точно знают, на что ты способна — и чего ты боишься.
Смотрят нагло. Прямо. Без смущения.
Как будто ты уже разделась, даже если стоишь в пальто.

Одежда — простая. Рабочая.
Футболка тёмно-синяя, чуть выцветшая от стирок. На плечах сидит плотно. Рукава натянуты на бицепсы.
Джинсы — грубые, с потертостями, местами в краске или грязи.
Пахнет от него — не парфюмом, а телом, мылом, деревом, кожей, дымом.
Так пахнет мужчина, а не мальчик.
Так пахнет опасность, от которой не убежишь, даже если хочешь.

Он облизнул губу.
И прошёл глазами по мне.
Сверху вниз.
Медленно. Как будто смотрел, как я раздеваюсь, хотя на мне и так почти ничего не было.

— М-м… — протянул он, прищурившись. — Ну, ты, блядь, шикарная.

Я не успела ничего сказать — он уже подошёл ближе.
Я чуть прижала полотенце. Но он явно не собирался отводить глаз. Наклонился, смотря прямо в глаза.

— Тебя кто собирал, а? — выдохнул он. — Эти губы... — взгляд скользнул к моей груди, под полотенце, — эти сиськи... Я только зашел, а уже стою, как дебил, с хуем в штанах.

Я дернулась.
— Простите?!
— Да не гони, — он ухмыльнулся. — Это же твоя работа, да? Возбуждать, сводить с ума. Сначала душ, потом медленная сцена «ой, я случайно голая в чужом доме».