Под сенью абрикоса

"1"

1923 год

США

Нью-Йорк, боро Бруклин

Район Бруклин-Хайтс

ШАРЛЬ

«1»

Мы были самой обыкновенной американской семьёй: мама – домохозяйка, папа – банковский служащий, рыжий кот Сидни, ну и я с сестрой. И даже наше франко-итальянское происхождение ничем не выделяло нас среди соседей в Бруклин-Хайтс. Единственным, что значительно переменило наш образ мыслей и расширило представление о людях и мире, оказалась дружба с Израилянами.

Мы не сразу осознали, что оказались «под сенью абрикоса», но его влияние на наши жизни трудно недооценивать. Несмотря на разногласия, я и по сей день с трепетом вспоминаю лица тех, кто встретится вам на этих страницах, и никогда не забуду их доброты. Я не понимал их языка, похожего на свист ветра, традиций, порой казавшихся мне, впечатлительному мальчишке, чем-то волшебным, словно из другого мира. Иногда, я смотрел на них и думал: ну как можно жить такими устаревшими понятиями?! А порой, с восхищением и дурацкой улыбкой слушал звуки дудука и зурны или пробовал горький кофе, сваренный в турке.

А началось всё с того, как мой отец, потомок эмигрантов с юго-востока Франции, переселившихся в Америку после буржуазной революции, получил повышение по службе и в очередной раз задумался о переезде. Уже в следующем месяце он сменил маленькую квартирку в безлюдном и Богом забытом Статен-Айленде на аккуратный домик из тёмно-красного песчаника в Бруклин-Хайтс. Дом сдавали пожилые супруги, что вот-вот собирались в поездку по Европе. Я и моя старшая сестра очень обрадовались этому, да и мы привыкли переезжать. После жизни в пустынном и ветреном Канзасе, где некогда наши предки делили землю с коренными жителями Нового Света, всё казалось теперь нам мёдом и малиной. И даже мама, в чьих жилах текла итальянская кровь, не возражала против самого европейского района Нью-Йорка.

Ей к тому же очень нравилось, что многие дома в Бруклин-Хайтс были выполнены в итальянском стиле из коричневого камня, а ещё с них открывался прекрасный вид на статую Свободы и Бруклинский мост. Уже во времена моей зрелости здесь по соседству жили многие знаменитости: Теннесси Уильямс, Трумен Капоте. Узкие гравийные улочки, небольшие уютные магазины и кафе с колокольчиком у дверей – точь-в-точь как в маминой родной Италии!

Мы могли позволить себе прислугу, но не держали её, так как мама привыкла делать все домашние дела сама, а папа никак не мог её переубедить. Наша мать, истая католичка, застёгивала невзрачные ситцевые платья, которым отдавала предпочтение, до последней пуговицы, а чёрные как вороново крыло волосы зачёсывала в такой тугой пучок, что моя сестра взвизгивала каждый раз, когда мать бралась за её непослушные рыжие волосы перед школой. Орудуя расчёской так, что у сестры в уголках глаз собирались слёзы, а я, подглядывая из-за угла, очень сильно ей сочувствовал, мама зачастую сокрушалась, что «эти космы достались Джи-Джи из-за галльских корней отца». Потом ещё обязательно крестилась и низко склоняла голову перед распятием, висевшим у неё прямо над изголовьем.

– Signore, pietà*… (итал. Господи, помилуй) – шептала она по-итальянски, прикрыв глаза, и складывала руки в молельном жесте над нашими перекусами в школу, пока я и Жени́ с недоумением дожёвывали тосты с джемом, а кот Сидни вилял рыжим хвостом где-то неподалёку. – Пусть ещё один их день пройдёт без происшествий! Аминь!

Не то чтобы я и Жени́ были такими уж проблемными детьми, да и в школе учились мы прилежно, но мама считала своим долгом просить Господа об этом каждое утро, а по вечерам, укладывая нас спать, обязательно заставляла читать Псалтирь и молиться. Сводя смоляные брови у переносицы, она зачастую и меня отчитывала, если забывал надеть к школьной форме подтяжки или выбирал слишком короткие шорты.

– Думаешь, раз ты не девочка, то можешь щеголять с открытыми коленками? Ну-ка живо наверх! – ворчала она, стуча тарелками в деревянном тазу, что был до краёв полон пены, и сестре, в белом переднике и с туго сплетёнными косичками, приходилось ждать меня у лестницы.

Пожалуй, мама относилась к нам с той же степенностью в чувствах, что и ко всему остальному, а Бог был её единственной страстью в жизни. Отец, надо признать, от этого особо не страдал и, забирая нас с Жени́ из школы вечерами на новеньком красном Cadilac, щедро раздавал обворожительные французские улыбки хорошеньким горожанкам и даже нашим учительницам.

– Мистер Мартен, ваш Чарльз очень умный мальчик, а какие пишет сочинения!.. – говорила миссис Пибоди, пока отец улыбался и обворожительно смотрел на неё сквозь солнечные очки, а на палец накручивал ключи от машины. – Жаль, что такой стеснительный… У него только один друг в классе, Патрик Джефферсон, но как было бы неплохо, если бы у него появились ещё друзья! Вы не находите?

– Так в чём же проблема, m’am? – Его широкая улыбка с блестящими белыми зубами была точно как у звезды Голливуда. – Подождите, пока мой сын подрастёт… и ему больше не понадобятся друзья! Их место займут… подруги.

Миссис Пибоди румянилась по самые уши и не находилась с ответом, а отец ей подмигивал до тех пор, пока не садился в Cadillac, и ещё какое-то время сигналил. Миссис Пибоди упоминала, что хотела поговорить и о том, как часто заставала Юджинию плачущей в женском туалете из-за задиристых реплик старшего брата Патрика, Криса, и его бессовестной белобрысой подружки Айрис. Лично я на дух не переносил ни ту ни другого, ведь знал причину травли, но до ушей нашего отца проблемы Жени́ в школе доходили лишь эхом.