Под толщей лжи

Пролог

Босые ноги утопают в снегу по щиколотку. Холод вонзается в кожу раскалёнными иглами, но я не могу остановиться. Только бы дотянуть до опушки…

Балахон, пропитанный кровью, облепил тело ледяным панцирем. Грубая ткань сковывает движения: каждый шаг отдаётся новой волной пронизывающего холода. Края подола цепляются за колени, замедляя бег, а если рвануть резче — хлещут по голым икрам, оставляя жгучие полосы.

Краем глаза замечаю шевеление между деревьями — замираю, вслушиваясь в ночную тьму. Шелест ветвей, хруст снега… и моё рваное дыхание, разрывающее тишину. Страх ледяными пальцами сжимает внутренности. Тело, и без того битое крупной дрожью, напрягается в ожидании неизбежного.

Выбор невелик: в лесу меня ждёт голодная тварь — древняя, как сам мрак. Но те, кто идёт по моему следу, ещё страшнее.

Если догонят — разорвут. Загрызут. Разметут по снегу клочья мяса и костей. Но сдаваться нельзя. Нельзя пока в груди бьётся сердце.

Обхватываю себя руками, прикрываю глаза, пытаюсь нащупать внутри хоть искру силы. Но там — лишь пустота. Бездонная, как ночное небо. Пронизывающая, как этот снег.

Волчий вой за спиной бьёт, как хлыст. Подхватываю подол и рвусь вперёд. Сердце колотится о рёбра бешеным барабаном. Время тянется, словно тягучая смола. Звуки погони нарастают, сливаясь в единый рёв.

Когда до леса остаётся считанные шаги, а силы уже на исходе, в груди вспыхивает слабая надежда: может, всё не зря?

Хочу обернуться — проверить, насколько близко преследователи, — но резкий толчок в спину валит меня в снег. Падаю, хватая ртом ледяной воздух, и вижу: пять чёрных волков окружают меня, скаля клыкастые пасти. Их глаза горят янтарным огнём, а в каждом взгляде читается одна жажда — крови.

Сквозь зубы вырывается горькая усмешка. Перекатываюсь на спину, проклиная тот день, когда встретила Его.

Есть ли среди этой своры тот, кто назвал меня своей истинной парой? Тот, кто почувствует нашу связь — древнюю, как сама зима, — и остановит эту охоту? Захочет защитить?

Или именно он вонзит когти в моё сердце?

Да какая теперь разница… После того, что я сотворила с его сородичами.

Нет. Мольбы и слёз они от меня не дождутся. Лучше смерть, чем…

Сжимаю ладанку на шее и резким движением срываю её, отбрасывая в сторону.

В тот же миг из леса вырывается душераздирающий вопль — нечеловеческий, пронизывающий до самых костей. Невидимая удавка сжимается на шее, дёргает меня назад — как раз в тот момент, когда один из волков бросается в атаку. Его острая пасть почти касается моей щиколотки, но неведомая сила волочёт меня прочь.

Пытаюсь вдохнуть — и не могу. Хватка твари железная. Меня тащит по снегу с бешеной скоростью. Постепенно тело теряет чувствительность, становится чужим, далёким. Сознание плывёт, глаза закатываются, а перед внутренним взором мелькают обрывки прошлого: тёплый дом, звонкий смех, родные руки, которые обнимали…

Ещё один рывок — и ледяной ветер врывается в меня вместе с тьмой, заполняя каждую клеточку, каждую трещину в душе. Я растворяюсь в этом холоде, становлюсь его частью — его голосом, его тенью.

И где‑то на краю угасающего сознания шелестит шёпот:

— Они ответят за всё.

— Довольно твоих игр, ведьма! — рык разрывает тишину.

Оборотень обрушивает когтистые руки на стол. Рунные камни подскакивают, разлетаются по скатерти, словно испуганные птицы. Стол протяжно скрипит, будто стонет от боли, — ещё миг, и он треснет под натиском нечеловеческой силы.

Магда, сидящая напротив, даже не вздрагивает. Прерванное видение цепляется за неё ледяными пальцами — так же, как та неведомая сила, что утащила девушку в снежную бездну. Ведьма чувствует, как по спине скользит капля пота, хотя внутри — лишь ледяной холод. Видения, что обрываются смертью, никогда не проходят бесследно.

Её пальцы, унизанные перстнями из чёрного обсидиана, замирают над рунами. В глазах — ни страха, ни удивления. Лишь тонкая морщинка на высоком лбу выдаёт: слова волка достигли её сознания.

«И зачем я его впустила?» — снова спрашивает она себя, ощущая, как духи, кружащие над домом, бурлят от негодования. Они недовольны незваным гостем. Недовольны его вопросами.

— Почти тридцать лет назад ты заявила, что моя Иль‑леле мертва! — голос оборотня грохочет, наполняя дом тяжёлой вибрацией.

Он нависает над ней, и янтарный огонь в его глазах разгорается всё ярче. Чёрный костюм трещит по швам — тело рвётся наружу, жаждет обернуться зверем.

Внезапный порыв ветра врывается через распахнутое окно. Тёмные пряди ведьмы взметаются, связки трав под потолком раскачиваются, наполняя воздух густым ароматом ирисов и тихим шелестом голосов. Духи усопших выражают своё недовольство — предупреждают: «Не лезь, иначе заплатишь».

За окном, на ветке мёртвого дерева, чёрный ворон хлопает крыльями. Его оперение отливает синевой, глаза‑бусинки сверкают в лунном свете. Фамильяр ведьмы, обычно бесстрастный, издаёт хриплое «Кар!» — пронзительное, тревожное.