Под толщей лжи

Глава 13. Паутина лжи

~ АЛИСА ~

— … Волки хорошо приспособлены к жизни в Сибири. Густой мех, превосходные охотничьи навыки, и готовность действовать сообща гарантирует им выживание. Они сильно привязаны к территории и яростно охраняют свой дом, от чужаков. Воем волки собирают стаю, показывают свою силу и отпугивают незваных гостей. По сути стая — это семья.

С трудом разлепляю глаза. Солнечный свет заливает гостиную, безжалостно слепит, заставляет зажмуриться, и вызывая вспышку боли в висках. Хочется стукнуть кого‑нибудь, лишь бы заглушить раздражающе громкий мужской голос.

Делаю усилие, приоткрываю один глаз. И первое, что вижу, — рыжий комок шерсти на кофейном столике. Кошка удобно устроилась на пульте, навострила ушки и внимательно следит за охотой серых волков на экране телевизора.

— Острое зрение и обоняние, в сто раз сильнее человеческого позволяют учуять добычу за три километра… — вещает голос диктора за кадром.

Я почти засыпаю, когда очередной всплеск голоса бьёт по нервам:

— Собравшись в стаю, хищники получают преимущество. Каждый волк играет свою роль. Во время пиршества действует строгая иерархия…

В памяти вспыхивает образ баб Дуси — из третьей приёмной семьи. Её морщинистое лицо с крючковатым носом, прищуренные желтоватые глаза, растрёпанные короткие седые волосы и узловатые руки с выступающими венами.

Она была еще той любительницей, встать с утра пораньше, часов так в пять. Включить телевизор на полную громкость, и уйти на кухню греметь посудой. Её логика была проста: если не спалось ей, то значит и другим пора вставать.

Женщиной она была специфической. Ещё старой закалки. Пока приемные родители пропадали на заводе в три смены, она занималась моим «воспитанием». В её методе «кнута и пряника» присутствовал только кнут.

Била она меня редко, но могла оттаскать за ухо за любую провинность. Или оставить без еды или света на весь день. Чулан, пропахший сыростью и отчаянием, стал моим убежищем и тюрьмой одновременно.

Поначалу я много плакала, билась в истерике, умоляла выпустить меня. Голос срывался на хрип, слёзы заливали лицо, а в груди разрасталась пустота, пожирающая надежду. Но через несколько недель я уже была рада оказаться в темноте и тишине. Это было лучше, чем слушать её крики — «Ущербная! Неблагодарная! Нечестивая!»

В третьей семье я прожила три года. Два из них были для меня сущим адом. Но даже это было лучше, чем жизнь в детском доме. Возвращаться туда в третий раз — всё равно что подписывать себе смертный приговор. Поэтому я держалась обеими руками за эту семью. Терпела, сцепив зубы, отсчитывая дни до своего совершеннолетия, как узник отсчитывает дни до освобождения.

Но баб Дуся решила иначе.

Однажды ночью, поднимаясь по лестнице, ведущей в чулан, она навернулась и сломала себе позвоночник в трёх местах. Получила черепно-мозговую. Пришла она в себя только в больнице. И тут же начала рассказывать всем, что это я сделала с ней. Что её приёмная внучка — монстр во плоти, дитя дьявола, воплощение зла. Её слова лились потоком, безумным, неудержимым.

Но была одна загвоздка. Телефоны родителей не отвечали, а соседка, нашедшая баб Дусю, не видела в доме никакой внучки.

Все тогда бросились меня искать. И нашли. Запертой в том самом чулане. Три дня я просидела там. И то знаю я это — со слов тётеньки из опеки. Сама же я не помню ничегошеньки с той ночи. Память, словно заботливая мать, укрыла меня от кошмаров, оставив лишь пустоту и лёгкий привкус страха на губах.

Меня тогда отправили обратно в детский дом, а баб Дусю — в психушку. Потому что она не прекращала твердить о демонических детях, о силах зла, о проклятиях, которые якобы преследовали её семью.

— …рычанием и оскалом, волк показывает своё положение в стае… Альфы, получают самые лакомые кусочки и первыми забирают свою долю…

Волк, на экране скалится, обнажая острые зубы отпугивая сородичей. А затем вгрызается в плоть убитого оленя. Кровь, яркая, как алый шёлк, стекает по его морде. От этого зрелища тошнота комком подкатывает к горлу, вызывая спазм в желудке.

Тянусь к пульту, не желая видеть, как убитое животное разрывают острые клыки. За что получаю по руке кошачьей лапой с острыми коготками. Кошка, словно предупреждая, шипит, её глаза на мгновение вспыхивают в солнечных лучах.

Чего и следовало ожидать.

Усатая встаёт в позу, выгнув спину дугой. Шерсть поднимается на загривке, превращая её в миниатюрного, но грозного зверя. Шипя, она готовится к новой атаке, уши прижаты, усы торчат.

Не уж то, возомнила себя суровой хищницей? В её взгляде — не просто агрессия, а какая‑то глубокая, почти человеческая обида.

— Поняла. Ты смотришь, — сдаюсь я, с тяжёлым вздохом откидываю плед и поднимаюсь на ноги. — Кажется, я начинаю понимать, почему твой хозяин сбежал.

— …Волки очень хитрые и выносливые хищники, которые способны часами таиться в засаде поджидая свою добычу… Большим преимуществом волков является их сила, скорость и ловкость…

Закрываю дверь в ванную, и блаженная тишина обрушивается на меня, как прохладная волна. Здесь, в этом маленьком пространстве, пахнет мылом и влажной плиткой, а шум телевизора стихает до едва уловимого гула. На секунду закрываю глаза, позволяя себе выдохнуть.