Под Ветвями Старой Оливы

Под Ветвями Старой Оливы

Вечернее солнце Тосканы медленно, словно нехотя, опускалось за вершины далеких Апеннинских холмов. Оно заливало старый оливковый сад густым, почти осязаемым янтарно-золотым светом. В этот час, когда дневной зной наконец-то отступал перед прохладным дыханием Лигурийского моря, долина замирала. Воздух становился плотным, тягучим и сладким. Он был до краев пропитан ароматами согретой за день кремнистой земли, цветущей дикой лаванды, горьковатого розмарина и терпкой, вяжущей кожицы винограда Санджовезе, который тяжелыми, темно-синими гроздьями созревал на невысоких террасах холмов.

Между древними, узловатыми стволами вековых оливковых деревьев, чья серо-зеленая листва сейчас казалась отлитой из серебра, были натянуты простые гирдинги из толстого черного провода. Маленькие круглые лампочки уже начали робко разгораться, мерцая теплым лимонным светом и вступая в безмолвный спор с уходящими лучами заката. Эти гирлянды Маттео повесил здесь еще в начале лета, специально к приезду детей, и теперь они создавали над лужайкой ощущение уютного, парящего в воздухе шатра.

На старой деревянной скамье, сколоченной из широких каштановых досок, которые за долгие годы выгорели под безжалостным итальянским солнцем и пахли сухой древесной смолой, сидели двое. Маттео — пожилой итальянец с крупными, натруженными руками и глубокими морщинами у глаз, одетый в простой серый вязаный свитер и неизменную кепку. Он сидел, слегка подавшись вперед, и бережно прижимал к себе Франческу — свою жену, свою единственную любовь и главную опору на протяжении последних сорока лет.

Франческа, женщина с благородной, чистой сединой в волосах, аккуратно уложенных в низкий пучок на затылке, уютно склонила голову на его крепкое плечо. На ней был легкий бежевый кардиган крупной вязки, а на тонкой шее, в складках кожи, поблескивала простая золотая цепочка с крошечным кулоном в виде оливковой ветви — подарок Маттео на их самую первую, еще бедную и трудную годовщину свадьбы. Её глаза, сохранившие цвет предгрозового тосканского неба, были прикрыты, но на губах блуждала мягкая, умиротворенная улыбка.

Они молча смотрели вперед, туда, где на залитой заходящим солнцем зеленой лужайке, окруженной кустами дикой розы, играли их внуки.

Дети были душой этого старого сада, его продолжением и смыслом. Маленькая Джулия, девочка лет шести в легком белом платьице с кружевным подолом, беззаботно кружилась на траве в такт какой-то своей, понятной только ей одной тихой песенке. Её тонкий, заливистый смех колокольчиком разносился по округе, вспугивая редких ночных цикад, которые только начинали свой вечерний концерт. Чуть поодаль Леонардо, старший из внуков, мальчик двенадцати лет с серьезным и сосредоточенным лицом, бережно держал за руку младшего брата. Маленький Марко, которому едва исполнилось четыре года, уселся на старый, потемневший от времени деревянный ящик из-под винных бутылок с полустертой клейменой надписью семейной винодельни и увлеченно рассматривал ползущего по траве майского жука, воображая, что ведет свой огромный корабль сквозь бурные речные волны.

— Посмотри на них, Маттео, — тихо, почти шёпотом, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение вечерней тишины, произнесла Франческа, не поднимая головы с его плеча. — Время летит слишком быстро, правда? Кажется, будто только вчера мы сами, молодые и испуганные, бегали по этим холмам, пытаясь угадать, что ждет нас впереди. А теперь у Леонардо твои глаза и твой упрямый разворот плеч. Он так же серьезно опекает младших, как и ты когда-то опекал своих братьев.

Маттео тихо, грудно рассмеялся, и от этого смеха в его широкой груди отозвался приятный, ровный гул. Он поправил козырек своей старой кепки и мягко погладил Франческу по руке, чувствуя, какая у нее все еще тонкая и нежная кожа, несмотря на все прожитые годы и тяжелый труд на земле.

— Да, Лео серьезный парень, — согласился Маттео, переводя взгляд на старшего внука. — Но, надеюсь, у него хватит ума не воровать спелые персики из сада синьора Бруни, как это делал я в его возрасте. Помнишь, как старый Бруни бегал за мной с палкой по всей долине и кричал, что сдаст меня карабинерам за подрыв сельского хозяйства Тосканы?

Франческа тихонько фыркнула, прикрыв рот ладонью:

— Конечно, помню. И помню, что те персики ты воровал вовсе не для себя, упрямый ты сицилиец. Ты приносил их к забору нашего дома, прятал в кустах ежевики и ждал, пока я выйду. Они были кислыми, Маттео, наполовину зелеными, но я ела их и думала, что ничего вкуснее в мире просто не существует.

— Они были самыми лучшими, Франческа, — Маттео повернул голову и нежно поцеловал жену в висок, где серебрились пряди волос. — Потому что я делился ими с самой красивой девчонкой во всей провинции Сиена. С девчонкой, ради которой я был готов перекопать эти скалы голыми руками.

Они замолчали, и эта пауза не была тягостной. За сорок лет совместной жизни они научились понимать друг друга без слов, разделяя тишину так же легко, как делили утренний эспрессо или краюху домашнего хлеба, круто политую свежим, зеленоватым оливковым маслом. Их мысли синхронно уносились назад, в те далекие времена, когда этот цветущий, ухоженный рай вокруг них был лишь мечтой, за которую пришлось заплатить высокую цену.

Маттео и Франческа встретились здесь, в долине Вал-д'Орча, в начале восьмидесятых годов. Это было время, когда старая, традиционная Италия стремительно менялась. Молодежь массово уезжала из деревень, бросая вековые фермы, виноградники и оливковые рощи родителей. Города манили неоновыми огнями, легкими деньгами, фабриками и офисами в Милане, Турине и Риме. Старший брат Маттео, Антонио, уехал первым. Он открыл небольшое текстильное производство под Флоренцией, быстро разбогател, купил дорогой немецкий автомобиль и каждый раз, приезжая навещать родителей, снисходительно похлопывал Маттео по плечу, разглядывая его грязные от работы ногти.

«Зачем тебе это, брат? — говорил Антонио, потягивая коктейль на веранде. — Земля — это рабство. Ты горбатишься от рассвета до заката, зависишь от дождя, от града, от засухи, от налогов. Продай долю, перебирайся ко мне в Милан. Я найду тебе место в логистике. Будешь ходить в чистом костюме, пить аперитив на Пьяцца-дель-Дуомо и спать до восьми утра. Забудь про эти оливы, они бесплодны, как эти скалы».