Под властью трёх: Алые шторы.

Глава 1. Цена куска хлеба.

Ветер гнал по полю колючие вихри сухой травы, будто сам мир пытался вымести всё живое с этой земли. Каталина плотнее закуталась в потрёпанный плащ и крепче сжала в руке пастуший посох — не столько чтобы управлять овцами, сколько чтобы унять дрожь в пальцах. Восемнадцать лет она знала этот склон, каждую выбоину, каждый камень, каждый куст, цепляющийся за подол. Здесь, среди овец, она чувствовала себя свободной — хоть на несколько часов забывая, что дома её ждёт не тишина, а плач голодных братьев и сестёр.

В семье было шестеро детей. Каталина — старшая. За ней шли Марцин, тихий и неловкий, вечно прятавший глаза; Янка, которая уже в свои двенадцать умела так строго смотреть на младших, будто на её плечах лежала вся тяжесть мира; и трое совсем маленьких — они ещё не понимали, почему мать всё чаще молчит, а отец всё дольше задерживается у порога, будто боясь войти.

Каталина знала: если бы она вышла замуж, всё стало бы легче. Любая зажиточная семья взяла бы её — она была крепкой, работящей, не капризной. Но мысль о том, чтобы стать чьей-то собственностью, чтобы её воля растворилась в чужих приказах, сжимала грудь так, что становилось трудно дышать. Она хотела жить по-своему. Пусть бедно, пусть тяжело, но свободно.

Сегодня овец было меньше обычного: двух пришлось продать, чтобы купить муки. Теперь стадо едва насчитывало десяток голов, и даже этого хватало лишь на самую скудную подмогу. Каталина гнала овец вниз по склону, к ручью, где трава ещё держалась зелёной, хотя лето выдалось сухим и злым. Вода в ручье едва журчала, будто стеснялась шуметь.
Когда она вернулась к дому, солнце уже клонилось к закату, окрашивая серые стены в болезненно-розовый цвет. Дом был маленьким, с покосившейся крышей и дверью, которая не закрывалась до конца. Внутри пахло дымом, мокрой шерстью и голодом.

Мать сидела у очага, держа на коленях самого младшего. Её лицо казалось высеченным из камня — ни слёз, ни упрёков, только усталость, въевшаяся в каждую морщинку. Отец стоял у окна, глядя куда-то вдаль, будто надеялся увидеть там спасение.

— Каталина, — голос отца прозвучал непривычно глухо, без привычной резкости, — сегодня я ходил к господам из поместья «Алые шторы».

Она замерла на пороге, сжимая посох так, что побелели костяшки пальцев. «Алые шторы» знали все. Это было не просто поместье — это был мир, скрытый за высокими стенами и тяжёлыми воротами, где богатство соседствовало с чем-то тёмным, о чём шептались, но не говорили вслух.

— И что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Отец не смотрел на неё.

— Я договорился. Они дадут нам пятьдесят злотых. Этого хватит на два, может, на три года. На муку, на дрова, на одежду… на всё.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как камни. Каталина почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Пятьдесят злотых… за меня?

Мать подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на мольбу.

— Доченька, мы не можем больше так. Маленькие плачут по ночам от голода. Мы не хотим, но… мы не видим другого выхода.

Каталина покачала головой, отступая к двери.

— Нет. Я не пойду. Я буду пасти овец, я найду другую работу, я…
— Ты не понимаешь! — вдруг взорвался отец, впервые за долгое время повысив голос. — Овцы не кормят шестерых детей! Мы на краю, Каталина. На самом краю. Если мы не возьмём эти деньги, к весне тут никого не останется!

Она хотела крикнуть, что лучше умереть, чем стать вещью, которую продают, как мешок зерна. Но один взгляд на младших, прижавшихся друг к другу в углу, остановил её. Она знала: отец прав. Они действительно на краю.

Но она не могла просто сдаться.

— Я убегу, — прошептала она, уже чувствуя, как в груди разгорается огонь упрямства. — Я уйду в город, найду работу, буду присылать вам деньги…

Отец горько усмехнулся.

— Куда ты пойдёшь? Кто тебя возьмёт? И как ты будешь отправлять деньги, если сама будешь голодать? Нет, Каталина. Это решено.

Она покачала головой, не в силах поверить, что это происходит.
— Это не решено. Я не позволю.

Но судьба уже не слушала её возражений.

Через час у ворот дома остановилась тяжёлая карета с гербом «Алых штор» на дверце. Из неё вышли двое мужчин в тёмных плащах — не слуги, не стражники, а те, кто привык забирать то, что им отдают. Отец вышел к ним, держа в руках мешок с вещами Каталины — всё, что у неё было. Он не смотрел на дочь.

Каталина стояла в дверях, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Она знала, что сейчас произойдёт, и не собиралась сдаваться без боя.

Один из мужчин шагнул к ней.

— Иди сюда, девочка. Не усложняй.

Она отступила, сжимая кулаки.

— Не подходи.

Он усмехнулся, будто забавляясь её храбростью.

— Ты теперь не девочка, а товар. И твой отец уже получил за тебя плату.

Каталина метнулась в сторону, пытаясь выскользнуть через заднюю дверь, но второй мужчина уже перекрыл этот путь. Она закричала, рванулась вперёд, ударила одного из них посохом, но её схватили за руки, заломили их за спину, и мир сузился до боли в плечах и чужого дыхания рядом с ухом.

— Тихо, тихо… не порть товар, — прошипел ей один из них, и от этого слова её затошнило.

Её тащили к карете, а из дома никто не вышел. Мать стояла в дверях, прижимая к себе малышей, и по её щекам катились слёзы, но она не сделала ни шага. Отец отвернулся, будто не мог вынести этого зрелища.

Только Янка выбежала на порог, крича что-то бессвязное, но её тут же втащили обратно.

Дверь кареты захлопнулась с глухим стуком, отрезав Каталину от её прежней жизни. Лошади рванули вперёд, и дом, поле, ручей, овцы — всё, что она любила, — осталось позади, растворяясь в сумерках.

Внутри кареты пахло кожей, духами и чужой властью. Каталина прижалась к стенке, пытаясь унять дрожь, но холод проникал глубже костей. Она смотрела в окно, где последние лучи солнца окрашивали небо в багровый цвет — такой же, как те шторы, что дали название поместью, ставшему её тюрьмой.