Подари мне своё сердце

Глава 4. Вечеринка

Зима в этом году не просто пришла — она ворвалась в город, словно опаздывающий на премьеру актер. Всего за пару дней улицы превратились в декорации к сказке: сугробы выросли до самых козырьков подъездов, превращая знакомые дворы в запутанные лабиринты. На улице затрещал бодрящий, кусачий мороз. Прохожие, смешно втянув головы в плечи и спрятав носы в колючие шарфы, мелкими шажками перебегали от магазина к магазину. Но мне такая кутерьма была только в кайф. Я из той породы людей, для которых сугробы по колено — лучший бесплатный аттракцион, а ледяной ветер в лицо — вовсе не повод замуровываться в четырех стенах.

Последний урок тянулся невыносимо долго, напоминая растянутую до предела жвачку. Голос учителя доносился до меня словно из-под толщи воды; я почти не слушала его монотонные рассуждения, полностью сосредоточившись на виде за окном. Там, за двойным стеклом, в медленном вальсе кружились огромные, мохнатые хлопья снега. Они плавно оседали на землю, укрывая школьный двор пушистым, девственно-белым одеялом. В голове уже зрел план: как мы с Сашкой сразу после звонка побежим мерить глубину свежих заносов. Но эту снежную идиллию бесцеремонно оборвал резкий звонок с урока.

Класс мгновенно взорвался, превратившись в гудящий, растревоженный улей. В этот момент в центр кабинета, чеканя шаг, словно по подиуму, выплыла Лина Блэр. У Лины был врожденный талант: она знала миллион способов заставить окружающих замолчать и смотреть только на неё.

— Так, народ, минутку внимания! — звонко, почти торжественно объявила она, привычным жестом поправляя идеально уложенный локон. — Сегодня вечером я жду абсолютно всех у себя. У меня день рождения, и я не намерена скромничать. Готовьтесь к лучшей вечеринке в вашей жизни! Отказы не принимаются даже со справкой от врача, а дресс-код один — ослеплять!

По рядам пронёсся восторженный гул и шепот. Саша тут же обернулась ко мне, на ходу закидывая рюкзак на плечо. В её глазах уже вовсю плясали азартные искорки, предвещающие приключения.

— Слышала? — прошептала она, энергично подталкивая меня к выходу из кабинета. — Похоже, наши планы на тихие снежки и взятие ледяных крепостей накрылись медным тазом. Нам срочно нужно придумать что-то феноменальное, чтобы не выглядеть серыми мышками на фоне сияющей Блэр.

***

Мы вывалились из душного школьного вестибюля, и в лицо тут же с размаху ударил колючий, пахнущий арбузной свежестью зимний воздух. После пропитанных мелом и пылью коридоров это ощущалось как ледяной душ. Под тяжелыми ботинками звонко и радостно заскрипел девственно-чистый снег, а в оранжевом свете первых зажегшихся фонарей снежинки превратились в мириады крошечных бриллиантовых искр. Саша семенила рядом, то и дело поправляя пушистую помпонную шапку, которая упрямо сползала ей на самые брови. Было очевидно: физически она здесь, в сугробе, но ментально уже вовсю зажигает на танцполе у Лины Блэр.

— Нам критически важно продумать образы до мельчайших деталей, — авторитетно заявила Саша, заглядывая мне в глаза с видом заговорщика. — Нельзя ударить в грязь лицом, понимаешь? Лина только и ждет повода, чтобы пройтись по чьему-нибудь прикиду. Слушай, а надень то своё темно-синее платье! Ну, помнишь?

Я невольно нахмурилась, судорожно пытаясь просканировать содержимое своего более чем скромного гардероба. В памяти, как назло, всплывали только бесконечные ряды джинсов, уютные, но бесформенные свитера с оленями и растянутые домашние футболки. Ничего, что хоть отдаленно напоминало бы «ослепительный» наряд для светской львицы местного масштаба.

— Я, честно говоря, даже не припомню, о каком платье речь, — призналась я, аккуратно перепрыгивая через предательскую наледь, скрытую под пушистым слоем снега. — У меня вообще в арсенале числятся платья? Или они вымерли как вид?

Саша в притворном ужасе всплеснула руками в огромных ворсистых варежках, едва не заехав по плечу случайному прохожему.

— Да брось ты! — воскликнула она, и её голос зазвенел на морозе. — Ну то самое, с изящными цветами на поясе, летящее такое. Ты в нём была на семейном торжестве у тёти прошлым летом. Оно же идеально подчеркивает глубину твоих глаз, честное слово, будешь просто конфетка!

Я прикусила губу, выуживая из глубин памяти нужный образ. Кажется, оно действительно существовало — одиноко висело в самом темном углу шкафа, надежно погребенное под горой тяжелых зимних курток и шарфов.

— Ладно, уговорила, я устрою раскопки, — сдалась я, невольно заражаясь её бурлящим энтузиазмом.

Вскоре мы достигли перекрестка, где наши пути неизбежно расходились. Ветер заметно усилился, он шалил и швырял в нас колючие пригоршни ледяной крошки. Пришло время разлетаться по домам.

— Всё, беги скорее в тепло, а то превратишься в сосульку! — Саша весело помахала мне, уже пятясь спиной в сторону своего двора. — Встречаемся ровно через два часа. И заклинаю тебя: не вздумай опаздывать! Я не горю желанием переступать порог дома Блэр в гордом одиночестве.

— Договорились, буду как штык! — крикнула я ей вдогонку, прикрывая лицо ладонью от ветра.

Я стояла и смотрела, как её ярко-красная куртка постепенно растворяется в белесой, кружащейся пелене снегопада. Теперь, оставшись в звенящей тишине пустой улицы, я ощутила легкий, неприятный укол волнения под ложечкой. Вечер обещал быть как минимум странным, а разбушевавшаяся зима за окном лишь добавляла этой затее налет какой-то тревожной таинственности.

Я развернулась и почти бегом припустила к своему подъезду, мечтая о двух вещах: обжигающем имбирном чае и том самом забытом платье с цветами. Я прибавляла шагу, чувствуя, как морозные пальцы начинают бесцеремонно забираться под куртку. Мысли о наряде то и дело сменялись липкой тревогой: самое сложное испытание ждало меня не на вечеринке, а прямо сейчас. Предстоял серьезный разговор с мамой, а это в нашем доме всегда напоминало осторожную прогулку по минному полю в тумане.

Дома густо пахло имбирем, пылью и чем-то тревожно-горьким — мама снова жгла пучки сушеных лечебных трав, окуривая углы. Едва я переступила порог, как услышала характерный металлический лязг: она уже задвигала на окнах тяжелые кованые засовы. В нашем мире сумерки никогда не были просто временем суток — они были осязаемой границей, чертой, за которой заканчивалась власть людей.