Подари мне своё сердце

Глава 7. Прогулка

Последний звонок протяжным эхом отразился от высоких стен полупустого коридора, и я, лихорадочно закинув тетради в рюкзак, почти бегом направилась к выходу. Мои мысли были похожи на растревоженный улей: они метались между предстоящим вечером, мамиными пугающими предостережениями и той ложью про «футляр для очков», которая теперь связывала меня с главным Охотником школы. Поэтому, когда на широком школьном крыльце прямо передо мной выросла высокая, широкоплечая фигура, я непроизвольно вздрогнула от неожиданности, едва не выронив вещи.

Игнат стоял, небрежно прислонившись к массивной колонне, и с каким-то странным, ленивым спокойствием наблюдал за тем, как редкие пушистые снежинки тают на его темной штормовке. В его позе не было и следа утреннего напряжения, только уверенная сила.

— Ну что, пошли? — спросил он, легко отрываясь от стены и привычным движением закидывая рюкзак на одно плечо. Его голос звучал настолько буднично и ровно, будто такие совместные прогулки были нашей давней семейной традицией.

Я замерла на верхней ступеньке, запоздало восстанавливая в памяти наш утренний разговор. После всех унижений в туалете с Линой и того безумного урока, где решалась моя судьба, я совершенно выкинула из головы его обещание проводить меня. Весь этот день превратился в сплошное сюрреалистичное марево.

— Да... пошли, — неуверенно отозвалась я, плотнее кутаясь в колючий шерстяной шарф. — Но... слушай, Игнат, не нужно провожать меня прямо до самой квартиры. Проводи до угла, до старого магазина, а дальше я как-нибудь сама. А то мама случайно увидит в окно и точно не поймет, что происходит. Она у меня сейчас... крайне мнительная. Особенно в эти дни.

Игнат резко остановился и посмотрел на меня сверху вниз с такой непередаваемой смесью едкой иронии и самого искреннего, неподдельного недоумения, что мне в ту же секунду захотелось провалиться сквозь землю или спрятаться в ближайшем сугробе.

— Слушай, зануда, у тебя вообще всё в порядке с кратковременной памятью? — он выразительно выгнул бровь, и на его губах снова заиграла та самая знакомая, чуть дразнящая ухмылка, от которой у меня потеплело в груди.

— Ну, вроде бы не жаловалась... — я нахмурилась, судорожно перебирая в голове последние события и пытаясь понять, где именно я совершила оплошность. — А что не так? Что я пропустила?

— Мы живём в одной многоэтажке, Русалина, — он легонько, почти невесомо подтолкнул меня плечом, заставляя наконец сдвинуться с места и идти вперед по узкой заснеженной дорожке. — Более того, мы живем в одном чертовом подъезде. Как ты могла такое забыть? Мы видимся с тобой чуть ли не каждое утро: то в тесном лифте, то на лестничной клетке, когда ты с абсолютно очумевшим видом и расстегнутым рюкзаком пытаешься не опоздать на первый урок.

— А... Точно... — едва слышно пробормотала я, чувствуя, как щеки обжигает густой, предательский румянец. Память услужливо подкинула картинку: Игнат в спортивной форме, выходящий из квартиры на два этажа выше моей. — Как-то это вылетело из головы...

— Ладно, так и быть, спишем твою феноменальную забывчивость на посттравматический шок после вчерашнего свидания с демоном, — он снова легонько подтолкнул меня, помогая перепрыгнуть через обледенелый сугроб, и непринужденно перехватил мой рюкзак из рук, чтобы мне было легче пробираться сквозь метель.

Мы шли, намеренно не торопясь, и та привычная дорога, которая обычно пролетала за скучные десять минут, сегодня растянулась на добрых полчаса. Разговор тёк сам собой, удивительно легко и непринужденно — мы то и дело перескакивали с обсуждения едких замечаний учителей на последние школьные слухи. К моему искреннему изумлению, нам действительно было о чём поговорить, помимо вчерашнего кровавого кошмара. Игнат оказался на редкость чутким и внимательным собеседником в те моменты, когда не пытался старательно строить из себя того самого высокомерного, непрошибаемого типа, к которому я привыкла в тесном пространстве нашего лифта.

Когда мы вышли к городскому парку, я невольно замедлила шаг, завороженная переменой пейзажа. Мы остановились у самого берега старого замёрзшего озера, и я на мгновение замерла от подлинного восторга. Сейчас, в этот зыбкий пограничный час между днем и вечером, оно выглядело очаровательно, почти мистически красивым. Солнце как раз начало медленно клониться к самому горизонту, окрашивая бескрайнюю ледяную гладь в невероятные, невозможные оттенки — от нежно-розового зефира до густого, тягучего янтаря. Снег на крутых берегах искрился так ярко, словно его щедрой рукой посыпали чистейшей алмазной крошкой, а длинные, изломанные тени от вековых деревьев ложились на лёд причудливыми иссиня-черными узорами. Воздух был кристально чистым, обжигающим легкие, и в косых лучах заходящего солнца каждая парящая снежинка казалась крошечным, драгоценным сокровищем.

— Смотри, как невероятно красиво, — едва слышно прошептала я, полностью заворожённая этим безмолвным зрелищем. — Кажется, будто весь мир застыл в оцепенении, в ожидании чего-то бесконечно важного.

Я порывисто повернулась к Игнату, искренне надеясь разделить с ним этот хрупкий момент единения с природой, но все заготовленные слова мгновенно застряли у меня в горле. Он не смотрел на озеро. Он стоял совсем рядом, небрежно прислонившись плечом к заиндевевшему, посеревшему от времени стволу старой ивы, и его тяжелый взгляд был прикован исключительно ко мне. В золотистом свете уходящего солнца его глаза казались расплавленным металлом, а резкие черты лица — куда мягче и беззащитнее, чем обычно.

Он смотрел на меня как-то по-особенному — пристально, глубоко, с какой-то затаённой, тщательно скрываемой нежностью, которую я никогда раньше в нём не замечала. В этом взгляде не осталось места привычным издёвкам, сарказму или холодному, трезвому расчёту профессионального охотника. Казалось, в эту минуту он видит во мне не просто «зануду» Русалину или соседку по подъезду, с которой вечно и шумно ругался в дверях, а кого-то по-настоящему, жизненно важного.