Подари мне своё сердце

Глава 9. У директора

Виктор Николаевич с грохотом захлопнул тяжелую дубовую дверь кабинета, и этот звук эхом отозвался в звенящей тишине коридора. Он тяжело, с натужным вздохом опустился в свое массивное кожаное кресло, которое скрипнуло под его весом. В комнате густо пахло старым деревом, пыльными папками и терпким табаком — запахом, который всегда ассоциировался у учеников с неминуемой расправой. Мы с Линой замерли у стены, словно две тени, застигнутые врасплох: она — само воплощение хрупкой скорби и невинности, я — сжатая, готовая к рывку пружина, внутри которой клокотала ярость.

— Ситуация из рук вон выходящая, просто вопиющая, — ледяным, лишенным эмоций тоном произнес директор, медленно снимая трубку стационарного телефона. Его пальцы, унизанные старыми морщинами, уверенно набирали номер. — Драка в выпускном классе, накануне экзаменов, да еще и при таких... безобразных обстоятельствах. Я вызываю ваших матерей. Прямо сейчас. Никаких отлагательств.

Лина заметно вздрогнула, издав тихий всхлип, а я почувствовала, как по позвоночнику пробежал обжигающий холод. Мама... Мое сердце болезненно сжалось. Она и так живет в постоянном напряжении, до смерти боясь за мое будущее, а теперь ей придется краснеть в кабинете директора и выслушивать обвинения из-за того, что я не сдержалась и сцепилась с дочерью «неприкасаемых» и влиятельных Блэров.

Следующие полчаса тянулись мучительно долго, словно густая патока. Мы сидели в приемной на жестких, неудобных стульях, разделенные невидимой пропастью. Я чувствовала на себе презрительный взгляд секретарши, но не поднимала глаз. Наконец, входные двери внизу с шумом распахнулись. В коридоре раздался отчетливый стук каблуков — уверенный, звонкий и властный со стороны госпожи Блэр, и более тихий, робкий, почти извиняющийся со стороны моей мамы. Когда они вошли в кабинет, Виктор Николаевич коротким, рубящим жестом пригласил нас следом.

— Итак, — начал директор, дождавшись, пока все займут свои места. Воздух в кабинете, казалось, наэлектризовался. — Дамы, ситуация требует немедленного вмешательства. Ваши дочери устроили настоящее побоище в раздевалке. Я хочу услышать версию событий из первых уст. Лина?

Лина тут же картинно выпрямилась, прижала кружевной платочек к покрасневшим глазам и заговорила дрожащим, срывающимся голосом:

— Она... она просто сумасшедшая! — Лина снова всхлипнула, демонстративно прижимая ладонь к щеке, где под слоем пудры алела свежая царапина. — Я зашла в раздевалку в прекрасном настроении, хотела лишь спросить, не нужна ли ей помощь с этими сложными шагами вальса к выпускному... А она вдруг начала кричать, обвинять меня в том, что я ей завидую. А потом... — она зажмурилась, выдавливая слезу, — она вцепилась мне в волосы и с дикой силой повалила на кафель! Я даже защититься не успела, она просто била меня головой об пол, как какое-то животное!

Госпожа Блэр вскочила с места, словно подброшенная током. Её глаза, холодные как сталь, сверкнули неприкрытой яростью. Она резким движением поправила воротник своего безупречного, баснословно дорогого пальто и властно, со стуком ударила ладонью по полированному столу.

— Виктор Николаевич! Вы слышите это безумие? Это не просто девчачья потасовка, это форменное, спланированное покушение! — её голос, отточенный годами светских раутов, теперь звенел от истинного негодования. — Я не намерена это терпеть. Я требую немедленного, окончательного отчисления этой... девочки. Моя дочь — примерная ученица, гордость нашей гимназии, а эта особа явно не умеет держать себя в рамках приличия. Таким социально опасным и агрессивным подросткам не место среди нормальных, воспитанных детей!

Моя мама вздрогнула, словно от физического удара. Она сидела на самом краю неудобного стула, судорожно, до белизны в костяшках сжимая тонкие ручки своей старой сумочки. Каждое слово госпожи Блэр, пропитанное ядом и социальным пренебрежением, заставляло её бледнеть всё сильнее, пока лицо не приобрело оттенок мела. Она медленно перевела на меня взгляд, полный невыносимой боли и немого, отчаянного вопроса: «Русалина, неужели ты правда могла совершить такую жестокость?»

Я видела, как у мамы мелко дрожат губы. Она всегда, несмотря на все трудности, учила меня достоинству и умению решать любые конфликты словами. Сейчас ей было физически невыносимо слышать, что её единственную дочь, в которую она вложила всю душу, обвиняют в звериной жестокости перед лицом этих безжалостных людей.

Лина, мгновенно уловив волну поддержки от матери, внезапно содрогнулась в притворном рыдании. Её плач стал громче и надрывнее; она спрятала лицо в ладонях, плечи её картинно заходили ходуном, создавая образ беззащитной жертвы.

— Она... она просто набросилась на меня, как сумасшедшая! — сквозь всхлипы выдавила она, едва выговаривая слова. — Я всего лишь хотела по-человечески спросить про график репетиций, а она... она начала кричать, что я ей мешаю жить, что я стою у неё на пути!

— Это ложь, — отрезала я. Мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё натянулось, как струна. Я изо всех сил сжала кулаки, заставляя себя не дрожать перед этим театром абсурда. — Всё было с точностью до наоборот. Лина вместе со своими подругами намеренно зажала меня в углу у шкафчиков, когда в коридоре никого не было. Она начала осыпать меня оскорблениями, твердить, что я ей не ровня и что мне вообще не место на этом выпускном. А потом она первая, совершенно осознанно, толкнула меня в грудь.

— Наглая ложь! — выкрикнула Лина, резко вскинув голову, хотя её лицо всё еще оставалось полускрытым ладонями. — Мама, она всё врет, она просто пытается спастись! Спроси моих подруг, они стояли рядом, они видели каждое её движение!