Подкаст в десять вечера

Глава 2

Надя

Будильник взвыл. Этот мерзкий металлический писк, с его невротичным молоточком, колотящим по тонким железным тарелочкам, будто по нервам — сразу, без прелюдий, без права на «ещё пять минут». Он не звенел — нет, он орал, бестактно, с надрывом, с какой-то невыносимой энергией отчаяния, будто пытался выцарапать мне душу этим мерзким металлическим «дзынь-дзынь».

Я всерьёз мечтала выкинуть его из окна — прямо с прикроватной тумбочки, не глядя, лишь бы он умолк.

Этот будильник — подарок мамы. «Чтобы у тебя была правильная дисциплина», — сказала она, вручая мне эту пыточную машину цвета вырвиглазного персика. Когда я только его распаковала, он вроде бы казался безобидным. Маленький, блестящий, с милыми стрелками, но оказалось, что внутри живёт демон.

И ведь

И с тех пор каждое утро начиналось с этого грохочущего ора в металлическом корпусе и маминых мантр о полезности и дисциплине.

Я высунула руку из-под одеяла — холодно, мурашки — и ударила по кнопке. Тишина наступила такая звенящая, будто комната вздохнула вместе со мной.

И в ту же секунду — точно по сигналу — дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стояла мама. Уже бодрая. Уже в том своём вечно безупречном сером спортивном костюме, который сидел на ней так, как спортивные костюмы должны сидеть только в рекламе.

— Давай, бегом, подъём! — бодро проговорила она.

Я медленно поднялась. На автомате дотянулась до того самого спортивного костюма, который каждый день кидаю в угол, как только пробежка заканчивается. Он был мятый, с заломом на коленке и весь в кошачьей шерсти, но мне было плевать. Мне в принципе было плевать на всё — на утро, на кожу, на эти бесконечные пробежки и на то, что каждый шаг в этом доме всё больше стирал из меня меня.

Я ненавижу пять утра.

Ненавижу бегать, когда всё внутри ещё как каша — липкое, вязкое, необъяснимо уставшее.

Ненавижу, когда улица чёрная, как тушь, а мы с мамой бежим по ней, как два одинаковых силуэта, только у одного всё стройно и безупречно, а у другого — сползающие носки и сбившееся дыхание.

Мама не спрашивает, нравится ли мне. Не в её правилах вообще что-то спрашивать. Она действует. Чётко, логично, с верой в цель.

С тех пор как папа ушёл, месяц назад, мама решила, что из меня нужно вылепить нечто. Что-то такое, что не имеет права быть «в папу».

Папа уехал, хлопнул дверью, сказал, что устал быть плохим. И мама, не сказав мне почти ничего, кроме одного холодного:

— Мы подаём на развод, — вдруг будто сорвалась с цепи. Начала бегать. Убрала из холодильника всё, кроме зелени и творога. Выкинула семейные фото. Начала записывать в блокнот каждый мой ужин.

Я натянула кофту, прошла мимо неё, избегая взгляда. Хотя мне хотелось сказать, что бегать я не хочу, но я молчу и всё ещё надеюсь, что она скажет не «давай, бегом», а:

— Надя, оставайся. Поспи. Я принесу тебе оладушки.

Мы доехали до стадиона молча. Утро было ещё сырым, влажным, с этим характерным запахом весенней земли, который в апреле особенно яркий — немного сладковатый, немного прелый, как дыхание почвы перед тем, как из неё выстрелит первая трава. Мама, не глядя на меня, выскочила из машины, на ходу включив свой трекер и сразу же побежала, точно заведённая: чётко, ритмично. Десять километров — её норма. А я, как обычно, выбрала свои два километра. Из которых полтора я, конечно же, пройду пешком, потому что уже на первых метрах у меня начнёт колоть бок, дыхание собьётся, в груди разольётся тяжесть, а ноги станут ватными.

Я шла по краю беговой дорожки, чувствуя, как мороз пробирает сквозь тонкую ткань лосин, как ветер липнет к коже и не даёт ни капли тепла. Хотелось одного — домой. Тёплые носки, мягкий плед, диван, запах кофе, тосты с маслом и блинчики со сгущёнкой, как когда-то по выходным делал папа. Но знала: дома меня будет ждать одно варёное яйцо, три тоненьких дольки авокадо, аккуратно разложенные на белой тарелке, и стакан воды. Ни кофе, ни чая, ни даже тёплого молока — вода, и всё. Потому что «сахар — яд», «кофеин разрушает кожу», а «соки — сплошная химия». Мама сказала, что вода — это будущее, и если я хочу быть красивой, как она, я должна учиться «правильно» относиться к еде. Правда, в школьной столовой я позволяю себе свободу — котлету, макароны, даже булочку с маком.

Иногда я думаю, что не еда нужна ей, а контроль. Это её способ держать равновесие, чтобы не развалиться. И, может быть, поэтому я молчу и слушаюсь. Потому что понимаю — ей это сейчас нужно больше, чем мне.

Вне дома я позволяю себе быть собой. Беру котлету, макароны, даже булочку с маком, и чувствую, как будто дышу по‑настоящему. А потом снова возвращаюсь в её правила

Я шла медленно, в кроссовках, промокших от росы, носки съехали, пальцы зябли, дыхание всё чаще сбивалось, и вдруг я подняла голову. Воздух резал лёгкие, и с каждой минутой становилось всё яснее: я не хочу быть здесь. Не хочу бежать. Не хочу это утро, эту дисциплину, этот маршрут. Я просто хочу домой. Я хочу, чтобы меня кто-то пожалел.

Я подняла глаза и посмотрела на деревья вдоль дорожки. Голые ветви тянулись к серому небу, как будто в мольбе, но я знала — скоро они оживут. Скоро появятся почки, зелень, жизнь. Природа терпеливо ждёт, когда придёт её время, и я вдруг остро почувствовала зависть. Зависть к деревьям, у которых есть весна, и к ветру, который не должен никому ничего доказывать.